Лист и пустота

Сегодня она не пришла. Храм Сурастаны был таким огромным и пустым. Там пахло зеленью, а если долго сидеть и молчать, то зелень будто начинала звенеть. Скарамучче было не с кем разговаривать, потому еле слышный звон неумолчно преследовал его, шелестел, шептал. Иногда в звоне ему чудились чьи-то голоса, и тогда он думал, что наконец-то сошел с ума. Сейчас ему начнут мерещиться звезды, корабли среди звезд, танцующие зеленые цифры на черном фоне, а потом он наконец-то умрет. Сломается. Он ведь неживой, ненастоящий, как она любезно напомнила в прошлый раз. Но ничего не происходило. В Инадзуме — давным-давно — он чувствовал себя живым. В Снежной — нужным... или нет, не так, он никогда не был им нужен как Скарамучча. Предвестник-Сказитель — о да, и когда Коломбина закатывала глаза, а Пульчинелла говорил, что этим он заниматься не станет, Царица улыбалась уголком губ и кивала именно ему. Он ни разу не провалил ни одного задания. И все же когда он сбежал с электрогнозисом, искали не его. Искали гнозис. От этой мысли внутри как будто образовывалась дыра: я вам что, мало доказал? Я что, бесполезен? И кто теперь вместо меня, ушастый карлик, рыжий любитель подраться или чокнутый ученый, который видит робота, лезет ему внутрь и забывает, зачем его сюда прислали? И внутренний голос, подозрительно похожий на голос ехидной кицунэ, отвечал: ушастый карлик лучший в Снежной администратор и вербовщик, рыжий любитель подраться — профессиональный боевик, и ему не нужен чужой гнозис, а чокнутый ученый сейчас плывет домой с двумя гнозисами в кармане и радуется. А ты заперт в Сурастане. Неудачник. Архонт Вечности — мать, создавшая его, — выбросила его за ненадобностью. Архонт Любви — мать, принявшая его в свою семью, — проделала то же самое. Твари. Сначала он кричал, срывая голос. Потом висел в зеленом энергетическом шаре молча. Интересно, как она не спятила в нем за пять сотен лет? А может, и спятила. Иногда она приходила, иногда нет, и тогда звон с голосами как будто приближался. Скарамучча пытался отмахнуться, но тишина приходила только вместе с ней. Вчера он спросил: — Ты обменяешь меня на что-то? Хочешь придержать для торговли с Царицей? Она пожала плечами и удивленно ответила: — Нет уж. Я не отдам тебя ей и разберусь сама. Была какая-то жуткая, жестокая ирония в том, что единственный архонт, который не собирался от него избавляться, попросту взяла его в плен. Архонты, о которых Скарамучча знал, почему-то редко пользовались настоящими именами. Мать, сотворившая его, называла себя Эи, а не Вельзевул. Моракс, о котором много рассказывала Синьора, ходил на работу, как обычный человек, и носил имя Чжунли. Барбатос, которого Синьора то ли не добила, то ли забыла добить, звался Венти. Скарамучча не понимал: зачем отрицать свое «я», отказываться от своей сути, почему они такие дураки? То есть хорошо, что дураки, тем проще будет задача Фатуи (ха-ха, и кто здесь истинный глупец? вот Коломбина всегда смеялась над этой его шуткой, над чем она смеется теперь?). Вчера она назвала его Сказителем, а он огрызнулся, что у него другое имя. — Я не запомнила, как ты себя назвал, Вечный владыка сокровенной мудрости. Его опять обожгло горечью стыда и поражения, и он промолчал. Потом она ушла, а он думал о том, что Сказитель умер — забрал гнозис сотворившей его матери и остался в Инадзуме навсегда. Того, кто носил это имя, больше нет. Вечного владыки сокровенной мудрости тоже нет, он скончался, толком не родившись, разломанный девчонкой с других звезд и архонтом, которую заперли чуть не на половину ее жизни. Остался Скарамучча, который сам не знал, кто он такой и что делать. Он висел в шаре, смотрел в пустоту и ждал: вдруг она все же придет. Звон стал громче, а потом пустота моргнула. У пустоты оказалась широкая шляпа — забавно похожая на его собственную, только на вершине шляпы вертелся, как мондштадтский флюгер, какой-то дурацкий цветок. Из-под шляпы смотрели глаза-бусинки, а все вместе походило не то на редиску, не то на гриб. Должно быть, именно этих созданий пытался выловить Дотторе. Да так и не поймал. — Чего тебе? — буркнул Скарамучча. Почему-то он разочаровался. Произошло хоть что-то, но порадоваться он не мог. Она не пришла. — Арави пришел проведать, как поживает нара Скара, — сообщило существо и моргнуло. Мягкая сила дендро, окутывавшая его, чувствовалась даже сквозь шар. — Нара Скара пишет для Академии диссертацию. «Как создать божество» называется. — Нара Скара шутит? Золотая нара часто шутит. Арави умеет понимать шутки, золотая нара научила Арави. Нара Скара не грустит? Королева Араньяни попросила Арави узнать. Королева? Это они так архонта называют? Видимо, да, кого же еще дети дендро могут считать своей королевой. У Барбатоса был Двалин, у Моракса — Аждаха, а у этой... у этой... У нее — говорящие грибы. — Передай королеве Ара-как-ты-ее-назвал, что я не скучаю. — Тогда почему нара Скара плачет? Золотая нара плачет, когда ей больно. И нара Варуна плакал, когда ему было больно. Когда другим нарам было больно. Наре Скаре больно? — Уйди и оставь меня в покое наконец! Существо моргнуло и исчезло. Только что стояло, шурша своим цветком на шляпе, а потом хлоп и нет. Не так, как маги Бездны, обращаясь в элементальную искру перед телепортацией, а просто. Неудивительно, что Дотторе хотел поймать кого-нибудь из этих существ, разобрать и выяснить, как они работают. Сколько прошло времени? Добрался ли Дотторе до Снежной? Что сказала ему Царица? Ей осталось всего два гнозиса — гидро и пиро. Скарамучча не успел толком разозлиться. Медленно распахнулись двери Сурастаны, и он на мгновение увидел и небо, и ветку дерева, на котором стоял город Сумеру, и далекие горы, и облака, а потом двери снова захлопнулись, и вошла она. — Арави сказал, ты тоскуешь. Я пришла поговорить. Не дергайся, сейчас я тебя выпущу. Без гнозиса, недавно отпущенная на волю, сейчас она все равно была намного сильнее. Шар распался; лозы подхватили Скарамуччу, бережно опуская его на землю, к ее ногам. Она улыбалась. — Сейчас мы будем играть. Я принесла головоломку. — Что за?.. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия или спорить. Мы будем играть. Лоза придерживала его за пояс. Впрочем, сил кинуться на нее у Скарамуччи все равно не было. Без гнозиса его будто выпили досуха. Она разложила доску, расчерченную квадратами, кругами и линиями. У Царицы была шахматная доска; эта игра чем-то ее напоминала, а чем-то походила на какой-то набор с кубиками, который Пульчинелла отнес младшим братьям Тартальи. — Мы с тобой — вот эти фишки. Я зеленая, ты голубая. Играем против поля. Нужно ходить, бросая кубик, а вот эти фишки — наши враги. Чтобы выиграть, нам придется действовать вместе. Лист у нее на голове чуть заметно дрогнул, хотя в Сурастане не было ни дуновения ветерка. — Я не хочу. — Тебе скучно и нечего делать. Разве не хочешь ты посидеть просто так, а не висеть запертым? Я обещала Люмин, что присмотрю за тобой, вот я и присматриваю. Цыкнув, Скарамучча придвинул к себе кубик. Игра оказалась не такой уж дурацкой; он быстро понял принцип, быстро вычислил, как собрать нужные карты приключений, как и чем лучше бить врагов. С ней в паре было не очень удобно — оказалось, что друг друга надо прикрывать и защищать, иначе урон получал и ты сам. Глупая, дурацкая игра, небось рассчитана подружить детей, чтоб поменьше ссорились и побольше друг другу доверяли. И она тоже глупая, раз решила, что он с ней поиграет и сразу подружится. Скарамучча осознал, как долго они сидят, только когда у него затекла нога. Он переменил позу и обнаружил под рукой стакан с соком. — Это от Арави, — объяснила она. — Из персиков зайтун. Я надеюсь, он не перепутал их с заоблачным перчиком. На поле осталась последняя вражеская фишка. Скарамучча бросил кубик и уставился на выпавшую единицу. — По тебе нанесли критический урон и ты потерпел критический провал, — объяснила она. — Но подожди, наш ход еще не закончен. — Почему? Я его добил. — Ты же умер. — Ну и что? Мы победили, разве нет? — Еще нет. Я-то не закончила. Ее бросок был сильно удачнее; часть очков она потратила, чтоб прикрыть от последствий удара фишку Скарамуччи, часть — чтобы запереть оставшуюся от смерти вражеской фишки энергию. Карточка финала гласила, что они выиграли, но с условием: пройдет сто лет, и зло вернется. Слишком мало очков, чтоб запереть его как следует. — Надо было тратить очки на барьер, — буркнул Скарамучча. — Это игра, никто ведь не умер бы. — Вот именно. Это просто игра. Но ты злишься, — тихо сказала она. У нее была теплая маленькая рука, ее размеров не хватало накрыть его ладонь, но все равно стало чуть теплее. Ему было лень сбрасывать ее руку, и он так и сидел, глядя на дурацкие фишки, дурацкие карты и дурацкое поле. — Я не злюсь. — Я знаю, что раньше тебя никто не защищал. Ни в игре, ни в жизни. Прошлого ты не изменишь, но знаешь, даже из трухлявого пня пробиваются новые ростки. Я тебе покажу в чаще Апам, как это бывает. — Я тебе не пень. Она хихикнула. — Люмин говорит, меня иногда трудновато понять. Я так долго была одна... Я постараюсь говорить, чтобы тебе было понятнее, а завтра принесу другую игру. Не надо скучать, ты ведь не один. Когда двери Сурастаны ее выпускали, Скарамучча увидел, что снаружи уже темно. — Нахида, мне твои игры не нравятся! — Я заметила, — сказала она и закрыла двери. Скарамучча понял, что впервые назвал ее по имени. А еще — что она не стала запирать его обратно за шар-барьер. Архонты не умеют забывать, даже если выглядят как маленькие девочки. Значит, не захотела. Ему стало горько, будто наелся коры, и пусто, но не так, как если бы выдрали гнозис, а так, будто заблудился, но точно знаешь, что где-то у тебя есть дом. Просто ты не можешь найти дорогу. В опустевшем стакане из-под сока что-то замерцало. Скарамучча перевернул его, и на ладонь выпал прохладный — правда, немного липкий — кристалл. Анемо глаз бога.