Пойманный в ловушку

      Пустыня. Крупицы золотистого песка, так сильно нагретые за день лучами палящего, ослепляющего взор солнца, неприятно обжигали уставшие ступни, облизывая их своими пламенными языками, от чего невольно хотелось поджать обоженные пальцы обессилевших ног. Редкий разгоряченный ветерок, смешанный с янтарными жемчужинами, так и норовился попасть в самое ядро изнеможденных радужек глаз, окончательно ослепив тем самым заплутавших путников. Градус с каждой минутой поднимался все выше и выше, заставляя ощущать каждой клеточкой как твоё тело непроизвольно замедляется, горло сжимают крепкие, когтистые лапы, чувствуется с новой силой болезненное жжение во рту от недостатка жидкости, ноги предательски подкашиваются от бессилия, а глаза закатываются от невыносимой жары и проклятых, вечных, золотистых песков, которые будто гибкие лозы ядовитых, диких растений, стараются затянуть тебя как можно дальше в свои необузданные, темные глубины. Призрачно-голубое небо без единого белоснежного, пушистого облака старалось надавить на странников своей нескончаемой широтой, а колесница дня со своей надменной, презрительно ухмылкой наблюдала с высока, распаляясь все ярче, посылая золотым просторам свои самые жаркие, страстные поцелуи - лучи, падающие на бескрайние просторы янтарных крупиц, заставляя их блистать и переливаться настолько сильно, что приходилось прятаться от всей этой ослепляющей пестроты, прикрывая измученное лицо грязными руками. Пустыня яростно ненавидела чужаков. Тех, кто без разрешения заходил на её территорию, бессовестно бесчинствовал, создавая своими хаотичными действиями беспорядок, и, нарушая покой. Сайно всегда ощущал себя её частью.       В пестрящей зеленью Сумеру, с его свежим, влажным воздухом и прохладной тенью ему было тесно. Он задыхался от всей этой чертовой картины безграничных лесов, которые словно послушные стражи столетиями несли на своих плечах обязанность - оберегать беззащитных жителей от различных угроз внешнего мира, создавая своей громоздкой кроной нерушимый барьер. Легкие будто сдавливали тяжёлые, железные оковы, разрастался где-то внутри клубок токсичных растений, которые с особой жестокостью впрыскивали в его тело непереносимую отраву. Вся эта растительность неприятно бросалась в глаза, раздражала и неимоверно сильно напрягала Сайно на протяжении долгих лет обучения в Академии, от чего тот вечно ходил с легка прищуренными глазами цвета самой натуральной раскаленной меди. Здешнее солнце, спрятанное за пушистым шатром листвы деревьев, действовало на юношу, словно самый худший и тяжёлый наркотик. Он различными способами старался избежать любого, даже самого случайного и недолгого попадания его скользкий, липких, опасных лучей на свою кожу, усердно прячась от преследователей за чёрной, словно сотканной из самой мглы накидки, пожирающей своей чернотой добрую половину тела. Он был здесь лишним. Непривычный для таких мест цвет кожи, молочные словно кипень волосы, выразительные огненные глаза, схожие своим окрасом с крыльями молодого, ослепительно-яркого феникса - все выдавало в нем чужака, который кажется по неволе обстоятельств оказался запрет в этой цветочной клетке с этими холодными людьми. Его боялись, избегали, ненавидели, в ужасе преклоняли колени перед его мощью и звериной силой, никогда не считали за своего товарища или друга. Растения, черт их побрал, не вызывали чувство полной безопасности. Сайно отчаянно напрягал каждое свое чувство, стараясь уловить опасность раньше, чем она настигнет его самого, спрятавшись от цепких глаз молодого человека в одном из благоухающих цветников.       Пустыня стала неотъемлемой частью в жизни беловолосого, заменив всех когда важных сердцу людей. Бескрайние просторы, обжигающий ветер, громоздкие пирамиды, окружённые величественными статуями, никем не обузданные скалы, ощущение полной свободы, отсутствие давящих оков, осуждающих взглядов. Ничто больше не могло контролировать жизнь генерала, загонять в установленные костные рамки, сдерживать его рвущийся наружу потенциал. Юноша чувствовал себя здесь, как дома. Эта была его территория, его стихия, его олицетворение.       Сейчас у генерала было гораздо больше привилегий и шансов, чем у привыкшего к прохладной тени и высоким кронам деревьев, любезно укрывающих от настойчиво палящего солнца, Аль-Хайтама. Тот с присущем ожесточением старался следить за каждым молниеносным и ловким движением гибкого Сайно, изредка прикрывая малахитовые глаза напряженной рукой, чтобы спасти их от настырных, колючих крупиц песка. Белобрысый юноша, также как и пустыня терпеть не мог чужаков, вторгающихся в его личное пространство, душу. Сжав покрепче в израненной руке свое оружие правосудия, юноша без лишних раздумий яростно кинулся на врага, стараясь как можно сильнее, жёстче совершить сокрушительный удар, прекрасно зная, что дать отпор ему увы не смогут. С кошачий грацией Махаматра в два прыжка преодолевает расстояние между ними, опасно занося копье для очередной атаки. Сегодня фортуна на стороне хранителя пустыни, однако что ей мешает перейти на сторону противника, поменяв внезапно ход сражения? Все мы знаем насколько она изменчива и жестока. Аль-Хайтам дергается, с запозданием, но все же успевает увернутся, так, что слышит лишь негромкий свист копья, чувствует как его гладко заточенное острие задевает край щеки. Внезапная вспышка боли приводит мечника в чувства, отрезвляя мутный, кровавый взгляд, который теперь полностью направлен на поджарую фигуру стоящую вдали. Раздраженно цыкнув, Сайно умело перебрасывает сулицу в другую руку, вновь готовясь к неожиданному выпаду. Пусть ученый и смог удержаться, избежать столкновения с оружием генерала - это не повод отступать. Махаматра сильнее, он прекрасно знает это, поэтому все с той же остервенелостью рвётся в бой. Повезло в первый раз, значит во второй юноша точно перережет горло треклятому серовласому наглецу, с особым наслаждением вспоров сонные артерии. Обладатель дендро стихии всегда играет не честно и копейщику давно бы пора это запомнить, особенно с учетом всех их столкновений и ссор. Сузив изумрудные глаза и слегка сдвинув к переносице рассеченные брови, он позволяет хранителю пустыни приблизиться настолько близко к его телу, что их буквально разделяет пара жалких сантиметров, но лишь для того, чтобы внезапно выкинуть вперёд правую руку, все это время покоившуюся за крепкой спиной. - И снова ты попался.... - шепчет одними потрескавшимися губами ученый, криво усмехаясь и ловля на себе взгляд недоуменных медных очей. На миг в глазах Сайно мелькает искра неподдельного испуга, однако через мгновенье он чувствует, как в них попадает злосчастный песок, болезненно коля и принося дикий дискомфорт. Юноша замедляется, инстинктивно прикрывает руками, казалось бы, прошла всего секунда, но и этого короткого мига мечнику хватает для того, чтобы буквально вырвать назревающую победу из цепких рук генерала. Переместив свой тусклый взгляд чуть ниже закрытого лица Сайно, он с ядовитой полуулыбкой замечает открытый, слегка напряжённый живот с едва видимыми бордовыми шрамами, выглядящими так контрастно по сравнению с цветом кожи копейщика. «Открылся» - проносится в голове противника, после чего он сжимает пальцы в кулак, с особенным дьявольским наслаждением вкладывает все свои иссякшие силы и блеклые эмоции, бьёт с особой точностью в солнечное сплетение настолько сильно, что генерал Махаматра не в силах вздохнуть. Издав приглушенный стон полный горечи, он обессиленно падает на разгоряченный песок, держась дрожащими руками за место удара, будто это хоть как-то поможет снять крутящуюся, болезненно-садящую боль, расплывающуюся по всему телу юноши. Сероволосый жесток. Вновь не давая оппоненту возможности отдышаться и прийти в себя, он с кривой усмешкой пинком выбивает из ослабшей руки единственный шанс на победу - копье, которое с протяжным звоном ударяется об увесистый валун, находящийся где-то позади беловолосого. Оставшись без средства защиты, Сайно затравленно шипит, старается как можно быстрее отползти от обидчика, скользя по обжигающему песку, пытается дотянуться кончиками пальцев до своего драгоценного оружия. Но и эти попытки Аль-Хайтам прерывает, хватая уползающего генерала за разгоряченную лодыжку. Потянув его обратно, враг умело подкидывает длинный, увесистый меч, который так притягательно блестит на солнце, отбрасывая радужные блики по всему периметру. Ловко поймав его, с холодной расчетливостью попадает громоздкой рукоятью прямиком в выпирающую косточку голени. Протяжный, мерзкий хруст раздаётся, нарушая мёртвую тишину пустыни и спугивая своей громкостью небольшую стаю ворон, без умолку каркавших. Тело блондина болезненно дёргается, а иззо рта вырывается неконтролируемый всхлип. Стараясь выкарабкаться из рук мучителя, Сайно изворачивается из стороны в сторону, но Аль-Хайтам видя все эти жалкие попытки лишь самодовольно хмыкает, сильнее сжимая деформированную конечность, как бы предупреждая бросить все попытки к бегству. Махаматра хрипит, спертый воздух, застрявший где-то в глубине сломанного лёгкого не даёт ему нормально вздохнуть. Отчаянно пытаясь подняться на разъезжающихся руках, он все ещё не оставляет усилий выбраться из плена. Вложив все свои последние силы, копейщик все же цепляется за первый попавшийся небольшой камень, хватая его дрожащими от напряжения пальцами. Резко разворачиваясь, стараясь закрыть глаза на жгучую боль, которая тяжёлым грузом расползается по всему телу, Сайно с остервенением бьёт кисть руки, не позволяющую ему вырваться. Аль-Хайтам рявкает, от неожиданности отпускает голень, истерически хватаясь за ушибленное место. Этого времени хватает, чтобы дотянуться до злосчастного копья, схватить его. - Вот же сука! - разгневанно шипит сероволосый, прижимая раненую руки к груди. Сайно победно усмехается трясущимися окровавленными губами, разворачивается лицом к сопернику. Пусть он видит, что генерал Махаматра все ещё может продолжить битву, его так просто не сломить. Аль-Хайтам выглядит ничуть не лучше его самого. Разбитый весок, со стекающей липкой жидкостью, закрывающей весь левый глаз, разодранная местами накидка вовсе не походила на ту величественную и изящную, что украшала его плечи до злосчастной встречи с хранителем, грудь тяжело вздымалась. Оба была на грани, но никто не хотел признавать поражение. Казалось бы, даже палящее солнце заинтересовалось происходящей битвой, спустившись чуть ниже, чтобы получше разглядеть развернувшуюся бойню. Вытирая алую кровь, перемешенную с потом разодранной рукой, ученый вновь подбросил меч в воздух, что ввело в ступор не менее уставшего и избитого Сайно. Он недоуменно наклонил голову, явно не понимая намерений оппонента. Раз он решил драться без оружия, пусть будет так. Аль-Хайтам совершил роковую ошибка раз пошёл на такой глупый поступок, очевидно считая, что сможет одолеть генерала одними голыми руками. Такое действие сильно ударило по самооценке беловолосого, заставляя от слепой ярости сжать до скрежета зубы. Перехватив поудобнее копье, он застыл в ожидании того, куда именно собирается ударить сероволосый, пристально наблюдая, слегка покрасневшими от крупиц песка глазами. Мечник угрожающе надвигался в сторону генерала, сузив взгляд так, чтобы ненароком не встретиться с Махаматрой. Сайно заметно напрягся все также не понимая тактику врага. Теперь, когда тот скрыл глаза распознать куда именно прилетит следующий удар стало в разы сложнее. Генерал схватил оружие ещё крепче, стараться отступить назад было просто бессмысленно. С этой чёртовой ногой он не сможет далеко уйти, потратит зря драгоценное время и к тому же подставит себя под удар. Нельзя так рисковать. Сердце предательски ныло, сжимаясь в приступах неконтролируемой злобы перемешанной с ненавистью, все сильнее. Сероволосый сократил дистанцию так, что их разгоряченные битвой тела чуть ли не соприкоснулись друг с другом. Однако вместо сокрушительного удара, которого ожидал Сайно, он внезапно пригнулся. Окончательно сбитый с толку генерал неосознанно отступил назад, сжав до побеления губы. Он не может проиграть битву сейчас. Победа должна быть его и не важно какой ценой. Лишь спустя мгновенье, показавшееся копейщику целой вечностью, юноша смог распознать, что именно задумал совершить Аль-Хайтам, но избежать этого было уже слишком поздно. Мечник молниеносно сделал мощную подсечку, сбивая измученного беловолосого с ног. Колени предательски подкосились, и Сайно рухнул всей тяжестью своего тела на поврежденную конечность, подняв при этом небольшой слой золотистой пыли. Жгучая боль с новой силой пронзила его тело, отчего юноша истерично вскрикнул, давясь собственной кровью, не в сил больше подняться. Озноб бил генерала, будто разряд высоковольтного электрического тока так, что от жутких мучений он не мог взять себя в руки, лишь отчаянно хрипел и хаотично дергался, стараясь сползти с больной ноги. Аль-Хайтам с непринужденной ловкость поймал ранее подброшенный меч, наблюдая без скрытой насмешки на бьющегося в агонии хранителя пустыни. - В этот раз я чуть не проиграл. - холодно улыбнулся он, выплевывая куда-то в сторону густой комок крови, который уже давно не давал покоя. Мечник двинулся в сторону барахтающегося тела, вновь точным пинком откидывая оружие. В это раз, в прочем как и во все остальные все шло по его заранее продуманному плану. С самого начала у Сайно не было даже и малейшего шанса на победу, уж Аль-Хайтам точно все просчитал и предрек на перед. Присев на корточки, ученый с яркими садистскими огоньками, отплясывающими дикие танцы в изумрудный глазах, наблюдал за побежденным, сломанным Сайно. Тот, словно загнанный в угол испуганный зверёк, старался встать, хотя бы как-нибудь защититься от врага, но ослабшая, израненная плоть больше не слушалось хозяина, а перепачканные кровью руки безвольно повисли вдоль туловища, пачкая бардовыми следами золотистую гладь песка. Единственная оставшаяся часть обезображенного тела, которая все ещё была способна выразить живые эмоции генерала Махаматра, отличавшая его от бездыханного, холодного, бледного трупа - глаза. Жгучее, коралловое золото с ненавистью смотрело в дремучие, темно-травяные глаза, будто бы наровясь сжечь до тла весь этот чёртов лес языками своего жаркого пламени. - Все ещё упрямишься? - раздраженно спрашивает Аль-Хайтам, вскидывая одну бровь и смеряя распластавшееся на песке тело насмешливым взглядом. - Похвально. Что же ещё было ожидать от великого генерала Махаматра - с издевкой выплевывает сероволосый, вытирая обрывками когда-то великолепного, изумрудного плаща кровь с левого, подбитого глаза. Сайно что-то нечленораздельно шипит, изворачивается дугой на земле, вновь сверкает своими огненно-золотыми глазами, с явным вызовом смотря сверху вниз на застывшего ученого. Всем своим видом показывает непокорность и неприятие этой абсурдной ситуации. - Иди к черту. - единственное, что удаётся произнести беловолосому прежде, чем он заходится очередным мучительно-долгим кашлем, судорожно дрожа всем своим телом. Глаза Аль-Хайтама неодобрительно заблестели. В изумрудном, хвойном лесу разбушевался настоящий, дикий ураган, сгущая цвет радужки до дремучих, темно-зеленых красок. Брови опасно сдвинулись к напряженной переносице. Неожиданно мечник с грубой силой вцепляется Сайно в горло, обрамленное черным, элегантным чокером, сильно выделяющимся своей изящностью и грациозностью. Тот давится слюной, перемешанной с грязными комками засохшей крови. - Я сильнее. - скрипуче произнес напоследок победитель, наклоняясь как можно ниже к уху бьющегося в болезненных спазмах генерала Махаматра. Хватка становится крепче. Сероволосый с особым садистским наслаждением чувствует как бешено бьётся пульс у извивающегося обессиленного тела, находящегося под ним. Сайно надрывисто шипит, запрокидывает налившуюся тяжелым свинцом голову, ощущая как зверское кольцо сжимается с новой силой. Аль-Хайтам намеренно давит большим пальцем на едва видимый кадык, намереваясь сломать его к чертовой матери. Кровь приливает к мозгу, отчего мысли хаотично путаются, дыхание сбивается окончательно, а сломанное лёгкое, нестерпимая боль которого была подавлена лошадиной дозой адреналина, снова даёт о себе знать. Он в ловушке. Единственные слова, которая беспокойно проскальзывают в голове теряющего сознание Махаматра. Он вновь дёргается, извивается, барахтается, поднимая очередные клубы золотистой пыли вокруг них. Но не один мускул на лице мечника не дрогнул при виде всех этих беспомощных попыток загнанного в угол Сайно. Лишь добавилась вторая рука, нещадно сжимающая разодранное горло. Беловолосый с остервенением впивается когтями в мокрую, липкую кожу рук противника, оставляя за собой кровавые дорожки, сдирает ярко-багровые куски, ломая до мяса ногти. Кислорода катастрофически не хватает. Глаза генерала закатываются, видя перед собой уже не ясное, привычное светило, а пугающую до жути белизну с нотками свежей, густой листвы. Вновь его поглощает, душит весь этот чёртов лес, своими могучими лозами, совсем как тогда. Сайно в последний раз впивается в раненную кисть руки Аль-Хайтама прежде, чем сомкнет глаза окончательно. Голова обессиленно падает на дорожки ржавого, перепачканного кровью песка, отдаваясь тихим гулом, а тело самого юноши становится безжизненным и до ужаса холодным.       Аль-Хайтам всегда знал как довести тело Сайно до самого мощного, бурного, грязного оргазма. Такого сильного, что Махматра будет ещё долгое время биться в сладостных конвульсиях, хрипя и ловя насмешливый взгляд бирюзовых глаз. Тусклый, ели заметный свет от небольшой, настольной лампы лениво падал на узкую, односпальную кровать. Льняные простыни были сбиты в неряшливый, запутанный клубок, махровое одеяло небрежно откинуто куда-то под деревянный стол и придавлено одной из четырех ножек покосившегося стула. По всему периметру комнаты были хаотично разбросаны вещи, а всему виной нарушения спокойствия и грандиозного беспорядка были два разгоряченных тела, находившихся на той самой кровати. В этот раз, такой же, как и тысяча предыдущих Аль-Хайтам впивается мощной рукой в тонкую, поджарую шею генерала, заставляя того в очередной раз закатать пламенные глаза. Ритмично вбиваясь в расслабленное, обмякшее тело, он с особым животным интересом наблюдает за спектром эмоций на лице Сайно, сменяющих друг друга со скоростью света, прекрасно зная, что тот уже на пределе. С каждым болезненным толчком тело беловолосого дрожало, било небольшими электрическими зарядами да так сильно, что он невольно поджимает пальцы ног, крепче прижимая к себе обнаженного ученого. Хватка усиливается, отчего Сайно протяжно хрипит, открывая полу истерзанные губы. Слюна тонкой дорожкой тянется куда-то вниз. Мерзко. Он и сам прекрасно понимает насколько отвратительно и грязно выглядит вся эта убогая обстановка: перепачканные, смятые простыни, перемешанные с песчинками холодного песка, неприятно колющего тело, запах кислого пота, которым казалось пропитался весь воздух в комнате, возвышающийся над ним Аль-Хайтама, который с призрением пронизывает своим взглядом, будто бы протыкая нагое тело беловолосого тысячами острых пик. Он это ненавидел. Сайно морщится, из последних сил впивается ногтями в локоть сероволосого ученого, тянет вниз, оставляя за собой безобразные, красные полосы - клеймо, напоминающее о том, что они навеки связаны всей этой убогой обстановкой.       Нет. У них никогда не было любви, только слепая, терзающая сердце ненависть. Любовь - чувство возвышенное, нежное, искреннее, непонятное. Она была той, к которой непроизвольно хотелось тянуться, коснуться кончиками пальцев, чувствуя, как по всему телу разливается спокойствие и умиротворение. Осознавать, что ты принадлежишь кому-то, боготворить, оберегать и дарить все свое тепло этому человеку, ощущать порхание бабочек в животе, которые как бы случайно задевают своими искусно расписанными крылышками стенки желудка, слегка щекоча и вызывая пылкую улыбку.       Нет. Вместо этого, в животе расплывалось крутящее и саднящее чувство тупой боли, заставляющее нервно царапать кожу, настолько оно было нестерпимо. Они ненавидели друг друга настолько сильно, что сводило скулы. В этих порочных, грязных отношениях, если их вообще можно было так назвать, не было место для такого чистого чувства. Они оскверняли любовь, пачкая ее своими похабными, погрязшими во лжи и отвращении сердцами. Оба были травмированы этой тяжёлой жизнью, обижены судьбой и брошены ,казалось, самыми близкими сердцу людьми. Они озлобились на весь мир, закрыв в себе навечно все чувства, кроме слепой ненависти. Они стали ее заложниками, срываясь друг на друга, причиняя все больше и больше тупой боли.       Нет. Они не достойны любви. Все что их связывает - нездоровая привязанность, перемешанная с животным желанием обладать друг другом, избавляться от накопившейся боли, доставляя её в трехкратном размере другому, а затем наблюдать за его дикими мучениями, чувствуя садистские наклонности.       Нет. В их отношениях никогда не было, нет, и не будет любви.       Сайно в какой-то степени гребаный мазохист. Он долго старался отрицать это, боролся, скрывал, прятал где-то далеко в глубине своего извращенного сердца. Люди его не поймут, посчитают странным, отрекутся и окончательно возненавидят. Это ненормально хотеть ощущать пульсирующую боль, возбуждаться от неё, чувствуя миллион покалываний по всему телу, ловить пьянящий адреналин от ударов и жестоких изнасилований. Он точно псих. Именно поэтому каждый раз позволяет чертовому Аль-Хайтаму сжимать пальцы на своей шее, перекрывать кислород и едко глумиться. Будь на его месте кто-то другой генерал бы уже давным давно отобрал жизнь у этого низшего существа самым изощренным и страшным путем. Сайно вновь открывает разгоряченные гневом глаза, смотря с прямым вызовом в лесную глубь. Этого мало, чтобы заставить его излиться. Нужно гораздо больше силы. Блондин криво усмехается над сероволосым, выводя этой выходкой его из себя, чаша терпения оказывается переполненной. Хватка начинает крепчать. Это животное желание кончить, почувствовать долгожданную эйфорию, окончательно затуманивает разум Махаматра. Аль-Хайтам с расчетливой точностью попадает по комку нервов, со звериным оскалом сжимает покрасневшее от долгих истерзаний горло. Теплая, приятная, долгожданная нуга мощной волной разливается чуть ниже живота, тело неконтролируемо дрожит, дёргается, руки крепко сомкнуты на кистях сероволосого. Сайно обильно изливается молочной жидкостью на скомканные простыни, крепко до чёрных точек, зажмурив глаза, лишь бы не видеть всей этой удручающей картины.       Они никогда не говорят после секса, тем более что-то помимо едких, ядовитых фраз, которые сами собой вырываются из уст. Генерал обессилено лежит на скрипучей кровати, закрыв лицо ладонями. Липкая, мутная сперма отвратительно медленно стекает по разгоряченной коже бедра, оставляет за собой белоснежные подтеки, небрежно падает на помотанные жизнью простыни. Он не хочет смотреть на неё, не хочет даже краешком пальцев дотрагиваться до этой омерзительной жидкости, свидетельствующей об их недавнем половом акте. Лишь мысль об этом заставляет Сайно истошно содрогнуться, а в горле появляется колющее чувство подступающей тошноты. В комнате повисла давящая, жутка тишина, отдающаяся глухим звоном в ушах. Аль-Хайтам сидит рядом с ним на краю кровати, вцепившись истерзанными, бардовыми руками в кожицу головы, нервно царапая, сдирая предыдущие почти зажившие корочки крови. Стеклянный взгляд бирюзовых глаз устремлен куда-то вниз на одну из выпирающих половиц. Ученый не в силах поднять его, голова словно налита свинцом, своей тяжестью давя на тело. Сероволосый ссутулится, инстинктивно стараясь казаться меньше. Звук ногтей, нещадно сдирающих эпидермис с головы, нарушает молчание, раздражая нервного Сайно. - Прекрати, - хрипло просит он, убирая наконец руки от лица. Луч свет болезненно бьёт в глаза, привыкшие к приятной, успокаивающей темноте, в которой можно было укрыться, забыться, сбежать от всего этого ужаса. - До крови же раздерешь. - почему-то более тихо шепчет беловолосый, уставив безжизненный взгляд куда-то в потолок, подальше от назойливой лампы, негативно действующей на расшатанные нервы. - Неужели? - саркастично спрашивает Аль-Хайтам, криво усмехаясь, но при этом все же послушно убирает руки, сцепив их перед собой в крепкий замок. Сайно прикасается пальцами к измученной, красной шее, покрытой чёткими следами ладоней.       Он вот уже на протяжении нескольких лет носит чёрный, шёлковый ошейник вовсе не из-за его красоты и элегантность, нет. Все весьма иронично. Копейщик попросту боится смотреть на свою шею, страшится увидеть насколько сильно он, прославленный своими небывалыми способностями и могуществом генерал Махаматра, погряз во всех этих извращенных отношениях, тянущих юношу раз за разом на мрачное дно. Это ужасное клеймо, которое будет неотрывно преследовать его по пятам до конца жизни, напоминая всем своим чудовищным видом, что даже если Сайно попробует скрыть все это безобразие за очередной вещицей, мнимо думая что это сможет хоть как-то помочь забыться, оно не куда от него не уйдёт. Будет вечно с беловолосым, показывая насколько он непростительно порочен и далек от всех остальных. Ядовитые укусы, багровые ссадины, лиловые синяки, напоминающие своим окрасом необузданный, далекий космос - все это горит губительным огнём на теле юноши, заставляя от жгучей ненависти и отвращения царапать незажившую после бурной ночи кожу. Да что уж там, он готов собственноручно сорвать, срезать их лишь бы никогда больше не видеть всего этого уродства, которое каждую ночь ехидно смеялось над бессилием и беспомощностью Сайно, стоило ему только остаться одному.       Нет.В их отношениях нет места любви.       С наступлением глубокой ночи богатя золотистыми жемчужинами пустыня преображается, становится совершенно другой, более загадочной, мистической. Пылающее своим великолепием и надменностью солнце больше не освещает безграничные просторы драгоценных песков, высокие, статные пирамиды, каменные горы, величественно возвышавшиеся над головами путников, наблюдающие за ними своим суровым, молчаливым взглядом хмурых глаз. Оно убежало куда-то далеко далеко за пределы человеческой видимости, будто намеренно стараясь скрыться от измученных глаз, забрав с собой в тернистый путь верных помощников - тёплые лучи. На смену яркой сестре вышла холодная, собранная, серебристая луна, одиноко освещающая своим бледным, неестественным светом чёрное небо, усыпанное вдоль и поперек ковром мерцающих звезд. Ледяной ветер сильными порывами поднимал остывший песок, играючи вертя его в разные стороны то поднимая, то внезапно кидая на замерзшую землю. Аль-Хайтам слегка поежился, чувствуя как пыльный вихрь настырно пробирается под его разодранную в клочья одежду, любовно дотрагиваясь своей невидимой, ледяной рукой до разгоряченного тела. Справившись с табуном мелких мурашек, слегка растерев затекшие после утомительного боя плечи, ученый небрежно кинул остатки своей разорванной мантии на лежащие ничком тело даже не удостоив его мимолетного взгляда. В призрачном свете недалеко от бездыханного юноши бросало пугающие, крючковатые тени на запачканном, оскверненном, окровавленном песке копье Махаматра. Мечник изнеможденно вздохнул, стараясь пересилить усилившуюся, режущую боль в ногах, осторожно сел рядом с охолодевшим генералом подперев измазанную щеку рукой, покрытой слоем засохшей крови. С немым равнодушием сероволосый провел указательным пальцем по перепачканному багровой жидкостью мечу, стараясь избавиться от гранатовых следов, порочащих некое великолепие серебристого оружия. Параллельно этому жуткому занятию Аль-Хайтам скрестил сладко-ноющие ноги, без особого интереса уставившись одним единственным уцелевшим глазом куда-то далеко, за пределы бесконечной пустыни. Туда, где спряталось божественное светило, заменив себя опечаленной напарницей. Кто знает сколько ещё времени мечник собирался сидеть в этом пугающем своей тягостной молчаливостью и невыносимым одиночеством месте, устремив взгляд потускневших, тёмных лесов в известные только ему одному края.       Все кончено. Он смог разорвать злосчастные оковы, вырваться на долгожданную свободу, сбежать от этих грязных, ненавистных отношений, длившихся вот уже 5 лет.