И вот так кончается мир

Аль-Хайтам поджигает засохший белый лотос кальпалату, вдыхая острый, ядовитый запах гари. Руки измазаны собственной кровью, ученый пятнает неловкими прикосновениями одежду, важные рабочие бумаги и всю мебель в маленькой, замкнутой комнате. И ничего не может поделать с тем, как першащее горло раздирают новые светлые лепестки. Элеазар по сравнению с ханахаки — сущий пустяк, думает он, выцарапывая ногтями кожу на груди. Аль-Хайтам медленно умирает и совершенно ничего не собирается с этим делать, потому что бездействие — непринятие. И он ставит твердую точку, росчерк в конце предложения, чтобы места подумать и продолжить не осталось. Желает успокоить корень чувств, зреющий внутри, прополоть его, выдернуть с концом, чтобы не давил на легкие, не заставлял сгибаться от боли. Кавех с той стороны двери взволнованно зовет его по имени, даже не пытается острить или едко шутить. Злиться на него за это — подобно сверхновой, но сейчас не самое подходящее время. Хочется дожить оставшееся отведенное ему время в тишине, заткнуть разом весь мир. Утонуть в лотосах, а после захлебнуться кровью. Но Кавех продолжает звать, усаживается прямо на пол у входа и подбирает к груди колени, как всегда любил это делать. Архитектор переживает, — довольство прокатывается в мыслях рокотом. — Заткнись, заткнись, заткнись, — стучит аль-Хайтам по грудной клетке, но продолжить не получается, все ближе очередной приступ громкого, болезненного кашля, от которого буквально выворачивает нутро. Кавех точно услышит, он так близко прижат к двери, что может уловить даже торопливое поверхностное дыхание соседа. Ученый поднимается из-за стола, кровавыми липкими руками придерживая тело. Постель всего в двух шагах от него, но даже сделать их не получается, колени заламывает и парень падает на пол, ощущая, как волосы мокнут в алом месиве, а сознание размывается. Открывать глаза тяжело, они слезятся и мутят пространство вокруг. Тело ощущается таким тяжёлым, словно квазар, ни пошевелиться, ни подняться, ни вздохнуть полной грудью. Кто-то рядом меняет полотенце на лбу и становится немного прохладнее, кто-то рядом промывает водой пальцы и губы, вытирая с них алые следы, кто-то рядом тревожно хмурит светлые брови, когда подсаживается ближе. — Аль-Хайтам, ты в курсе, что ты самый тупой идиот на свете? — спрашивает у него Кавех вполголоса, хотя привычным для архитектора является громкое возмущение. Ученый молчит в ответ, отводит глаза в сторону, надеясь больше не увидеть цепкий взгляд. — Кто это? — спрашивает он, даже не надеясь получить ответ, — Нилу? Дэхья? Сайно или Тигнари? Путешественник может быть? Перечисляет всех, кроме того, кто действительно нужен. — Если ты не скажешь, я буду думать, что это я и ты сошел с ума, — тянет Кавех с нервным смешком, но вновь напарывается на молчание, как на острый нож. Аль-Хайтам хочет съязвить, что тот впервые за свою жизнь оказался прав. Хочет упрекнуть, что сердце ему не подвластно, что не он решает, на ком дольше задержать свой взгляд. Хочет возразить и соврать, что это кто-нибудь из Фонтейна-Инадзумы-Мондштадта, да хоть сама Царица, но не раскрывает рта. Кавех, очевидно, читает что-то такое в изломе его губ, а потому просто наклоняется и мягко целует, придерживая пальцами длинную серебристую челку.

И вот так кончается мир. Не взрыв, но всхлип.