Ты—моя тишина

В руках я держу пиковый валет и десятку бубней. Что ж за эдакое невезение под конец то партии. “Только не подкидывай, только не подки…” На стол летят две дамы, объявляя о завершении игры, ибо на руках у соперника ничегошеньки не осталось. Колода пуста. — Ну за що, блять! - откровенно громко выругавшись, скривив уголки губ и зажмурив глаза, я свалился на спинку стула в открытом разочаровании. Радостное Ванино «Уху-у-у!» , сопровождавшееся громким победным хлопком лишь раздосадовало пуще прежнего. —Я почти-почти победил!- внаглую тыкая Ване указательным пальцем в лоб, я закончил своё слово ударом по многострадальной парте аудитории. Как раз вовремя, непосредственно перед приходом нашего препода. Зашедший теперича Юрка Михайлович, оглянувшись на нас в огромном студенческом балагане, строго дал понять одним лишь немым взглядом, что сие казино пора бы прикрыть. По меньшей мере, до следующей пары, простого уважения ради. Быстренько скинув карты в рюкзак и развалившись подле друга, оставалось только ждать дальнейших его слов. Играли то мы на желание. —Ваня-я, ну не тяни ты с желанием. Быстрее давай озвучивай. Пробубнев это с весьма кислой миной, я подпер рукой щеку. Стало быть, медленно настраивался на новую, совершенно неинтересную университетскую лекцию по философии. —Больше оптимизма, Коль! Ты крайне живучий жук, со всем справишься. —Иди в задницу. Незадачливое у меня получилось утречко. Оправданная в шесть то утра сонливость да невнимательность, увы, погубила излюбленную мною белую рубашку. А если быть ещё точнее, погубил ее забытый на ней же утюг, что безмерно сильно хотелось послать в голову Ивану заместо любви и лучиков раннего солнышка. Сему стремлению способствовала тенденция его желаний, что до сих пор отдавались болями в спине и позором на душе. Исключительно невыгодно было играть с этим человеком в дурака. А я наступаю же одни и те же грабли вновь и вновь. Только иногда он на эти грабли ещё и подсирает. Страшно и представить, что взбредёт в его головушку в этот раз. —Коль, а я придумал. Повернув голову, я открыл для себя, что взгляд его был не по обыкновению ехидным, а не более чем довольным. Однозначно хороший знак. —Весь во внимании. Наклонившись к моему уху, он ,поглядывая на препода и с играющей улыбочкой на устах, начал делиться моим будущим ,без сомнения, позором. —Глянь-ка на чёрный затылок снизу. Я резво опустил взгляд на сидящего двумя рядами ниже Достоевского, что, как всегда, с немыслимой скоростью конспектировал лекцию. Тетрадка, лежащая под его рукой, была некой университетской легендой. Дескать, ответы там есть на все. Даже на то, что преподаватель не упоминал и не ведал отроду. Это тетрадь — гарантия хорошо сданного экзамена. Досадно лишь то, что в чужие руки она не попадала. Ибо ее хозяин славился тем ещё убийственным нравом. Был он крайне спесивым юношей с неимоверно большим эго. Никакой здравомыслящий студент, даже собравший по закромам всю свою наглость, не заявится к Фёдору перед экзаменом, моля его дать сфотографировать это сокровище. Боюсь, впоследствии, после интеллектуально-профессионального унижения с его стороны, бедняга оправится нескоро. Посему простым смертным оставалось продолжать посапывать на парах да пускать слюни на эти гиперинфромационные записи. —Ваня, даже не думай. Я к нему ближе, чем за три метра не подойду. Загрызет же из-за малой между нами дистанции. —Коль, ну тебе ж тоже этот конспектик нравится. А у нас сессия не за горами. —Здоровье мне куда важнее. Мы продолжали дискутировать, тихонько перешептываясь. —И что ты предлагаешь? —Добудешь записи? —Совсем уже ебанулся? Ты мною совсем не дорожишь? Показывая на Фёдора кивков, я прищурился. —Я ведь от него живым не вернусь. Без шансов. Крайне раздосадованный моею неуверенностью, Ваня даже слегка приуныл. —Это желание. —Не мог что-то пореальнее придумать? Лучше б новый концерт закатить предложил. Порой идеи Ивана были даже путевыми. Одно лишь выступление в столовой, устроенное мною по его хотению прошлым триместром, чего только стоило. Популярности и внимания следующий месяц было хоть отбавляй. С избытком. В силу чудесного голоса, коим я обладал, запомнился всем студентам надолго. Это уж бесспорно. К чему-к чему, но к пению у меня был врожденный талант. —Коль, ну, попытка не пытка. Мы ж иначе не сдадим. —В случае с этим дьяволом треклятым это не просто пытка, а каторга со смертельным исходом. Мое отчаянное предчувствие, несомненно, не сданной сессии боролось с безысходностью и единственным шансом на успех с моим сокурсником-отшельником. И, разумеется, с его чудесной, уже убитой, на вид страшненькой, трехтонной по весу тетрадкой, что не оставалась без злого орлиного воззрения такого же угрюмого и болезненного хозяина. —Вот даже не проси, Вань. Я пас. *** —Федя! Подожди-подожди! И вот я нёсся собачкой за своим нелюдимым сокурсником, по дороге придерживая наушники, готовые вот-вот улететь за тридевять земель с таким то ветром. „Вот же имбецил обнаглевший. Даже не оглядывается.“ —Фе-едя! - я орал во всю глотку, стараясь вызвать у него хоть какую то реакцию. Только вот привлёк я внимание буквально всех проходящих мимо и явно заинтересованных данной сценой людей, за исключением этого черта. А Федя уже переходил через дорогу на последних секундах зелёного света. Разогнавшись, я ускорился, дабы догнать его, показывая этим всю свою страстную настойчивость и напористость. Ну и с горем пополам достигнув цели, я почувствовал себя героем паршивой трагедии, что прошел сполна преград, все же догнав свою принцесску-Достоевского. —Фу-ух. Уже шагая рядом с ним, я пытался отдышаться, стараясь не развалиться тотчас от таких бешеных нагрузок. Надо бы хоть раз за семестр посетить физкультуру. —Фе… дя. Я по делу. Задыхаясь и чуть ли не валясь на Фёдора, пришлось начать диалог, который он, к слову, и не думал продолжать. Молчал, как сыч. —Короче. Фу-ух. Я тут догнал тебя. Сейчас. Фу-ух. Если судить по взгляду искоса, факт отсутсвия должной информативности ему лишь докучал. —Федь, твой конспект. —Нет. Можешь идти. Бледная нелюдимая поганка ускорила шаг, полностью игнорируя мои попытки коммуникации. „Коль, ну, попытка не пытка. Мы ж иначе не сдадим.“ Полагаю, стоит попробовать вновь. Посему, подбегая снова, я решил рискнуть. —Просто тут… —Ваше бездельничество—не моя проблема. Всего хорошего, Николай. Будучи в таком идиотском положении, я решил, что ничего хуже и унизительнее быть уже, без сомнения, не может. С меня ведь убудет. Коли имеется шанс на закрытие сессии, я буду готов попробовать ещё разок. Тут уж наши с Ваней желания совпадали. Мне и самому была чертовски надобна тетрадь. Ибо прилежной учебой в университете я не славился, прячась по углам от злого деканата, грозящего мне отчислением. —Федь, ну просто послушай! Хочешь взаимовыгодные условия? Проси, чего твоей душе угодно! И в ход пошла тяжёлая артиллерия: частенько мне говорили, что строить глазки я научился еще в детстве. А глазки то у меня были очаровательные. Будучи маленьким мальчиком, жившим с бабушкой в деревне, что я гордо называл посёлком городского типа, было определенно хорошей идеей научиться использовать такой дар в нужных целях. Зачастую стараясь выпросить лишний леденец иль поканючить, моля приготовить пирожки на завтрак. —Николенька, ангелочек мой, ну как же тебе отказать? Милейшие круглые голубые глазки стали причиной, по которой бабушка отдала предпочтение сие прозвищу. И , расплываясь в ласковой улыбке, бабуля брела за смородиной в сад, дабы порадовать внучка, что уже вовсю резвился с соседскими мальчишками у дома. Воспоминания о детстве, проведённым в деревне оставляли определенно приятный след на душе. Да и глазки строить я не разучился. —Прошу. Мы ж без тебя не сдадим. И вновь та наивная инфантильная гримаса на личике, что буквально умоляла в безмолвии. —Николай, я правильно интерпретирую семантику вопроса, но полностью игнорирую его суть. Мои глазки тотчас сузились в недопонимании. —Чего? —Мне похер, говорю. Я был готов расплакаться. —Феденька, пожалуйста! Ну, тебе ведь совсем несложно! Как же это унизительно: идти рядом и испрашивать человека о помощи ещё и столь зазнавшегося нелюдя. Однако теперь я приниженно хнычу, умоляя помочь, засунув далеко в задницу своё оставшееся достоинство. —Попроси ещё. И быть может, я сжалюсь. Равнодушная, но малость мерзостная улыбка, появившаяся на его лице, не вызывала положительных эмоций. Тут правильнее выразиться: «Рожа кирпича просит.» —Правда? Жалкая надежда ещё поживала где-то в уголках моего сознания. —Навряд ли, очевидно. Но я лишь помогаю тебе уговорить себя. Будь благодарен. Нет, я, без всякого сомнения, способен на многое, но не до такой же степени. Уйдя домой ни с чем, я решился подкатить с просьбой к этому поползню уже в другой денёк. Только вот на следующий день Достоевский на пары не явился. Но поскольку интерес к его персоне у меня пробудился вследствие желания быть не отчисленным, я подбежал с вопросом к старосте. —Заболел он. Отписался, что недельку дома перекантуется. А он тебе нужен? —Ты и представить не можешь насколько. —Ох, славно. Передай, что библиотекарша нашла для него книги, что он просил. И сообщи, коли не вернёт прошлые через пару дней—получит нагоняй и от неё, и от деканата. Губы растянулись в улыбке. А в головушке уже начинал созревать план действий. —И-ир, а я могу ему эти книжки передать? Оперевшись обоими руками о парту, я устремил взгляд на девушку, во всю давя лыбу. —Это ты уже с библиотекаршей обсуждай. Но ,думаю, она будет не против. Вот я и извлёк малюсенькую причину заявиться в дом к Фёдору за диалогом. Оставалось лишь дождаться окончания дня, после молясь о нахождении библиотекарши в положенном месте. А то больно уж полюбилось этой барышне уходить за чайными посиделками к преподавателям. Заставляя этим ждать бедных уставших студентов свою нерасторопную фигуру с ключом. Но сегодня мне безоговорочно везло. —Ох, неужто снова захворал. Ты же его друг? Порывшись в бесчисленных списках да поправив очки, она, наконец, отошла в небольшую коморку, находящуюся прямо в библиотечной комнате, но отделенной дверью от всего остального пространства. Вернулась уже с небольшой грудой книг, явно уцелевших чудом, но держащихся на последних издыханиях. —Да, друг. Огромное спасибо! Взяв в руки данную кучу, я мигом вылетел за пределы библиотеки, стараясь донести их все ещё относительно невредимыми. А то ,не дай Бог, корешки книжонок студеного ветерка не вынесут, отвалившись к чертям. И вот я уже стоял у нужного мне подъезда. Адрес я узнал все у той же старосты, что добродушно поделилась этой информацией благого дела ради. Пришлось уж чутка подождать Достоевского, не отрывая руки от трезвонящего домофона, что уже, полагаю, отзывался болями в голове сокурсника. Но мороз на улице принуждал действовать хладнокровно, только бы поскорее оказаться в тепле. К счастью, уже через минуту я наблюдал в дверях фигуру сонного и слегла ахуевшего таким неожиданным визитом Достоевского, что одним взглядом задавал мне немой вопрос: «Хули ты тут забыл?» —Ужасная погода, правда?- заметил я, уже проходя в прихожую, сразу же вручив ещё не отошедшему Федору книги в руки. Провожая меня взглядом, он продолжал стоять, как статуя. Очевидно поражаясь нахальству, что смеют проявлять люди. —Я тебе нужные книжки принёс, чтоб не скучал. А то вижу, совсем раскис тут. Уже разуваясь, я оглядывал интерьер данного места жительства. Взору предстала простая советская квартирка без особых изяществ, даже скорее с их полным отсутствием. Да и нечего мне было удивляться неизысканности квартиры в столь бедном Петербургском районе. Привлёк мое внимание лишь чёрный ленивый кот, что грелся на батарее и даже не повернулся на другой бок, дабы глянуть на пришедшего гостя. Полное равнодушие ситуации. —Чуть не умер, пока добирался. Могу расчитывать на чаёк, Федь? Я повернулся к нему, вешая куртку на жалкий и единственный свободный крючок. Достоевский и не разомкнул губ. Я смотрел на него, а он убивающе сверлил взором меня. Взгляд его был холодный и безразличный, все более вызывавший у меня чувство неловкости и неприязни. Собравшись с силами, я решил прервать столь угнетающее молчание. —Ты чего молчишь? —Слова подбираю. —Какие? —Цензурные. Краешки моих губ приняли подобие улыбки. По виду слегка виноватой. —Ну, я ведь по делу. Или ты не рад мне? —Что ты. Мои двери всегда открыты для тебя. Выходи скорее. Приподняв брови, он невозмутимо указал мне на дверь, смотря прямо в глаза. От такого зрительного контакта мне стало даже стыдно. Фёдору была свойственна особливая, какая то извращённая мимика, что не передавала языка души. Довольно однозначная, но не говорящая о нем. Словно утаивавшая саму личность. —До чего же ты негостеприимен. Даже путника чаем не напоишь? —Коля, иди. Спасибо. Иди. Вздохнув, я все же ушел, не забыв попрощаться. Причём очень даже вежливо и деликатно. Досадно, что мой план провалился. Хотя на гостеприимность мне и вправду было расчитывать жирно. Все еще стоя у двери подъезда, я глядел на дверь каким-то затуманенным и даже обиженным взглядом. Пока одна бабушка не прервала моего состояния. —Ух ты ж. Неужто друг его? Повернувшись на голос, я смерил ее взглядом. После наивно улыбнувшись в ответ на радость, показывавшуюся в уголках глаз старушки. —Не знаю. Несвойственно для себя я потупился, оглядывая грязный снег у дороги. —И не помню я, чтобы у него в квартире был кто-то кроме него самого. Бабушка, смотря на меня, говорила хрипловатым голосом, смешавшимся с неясной мне печалью. —А родители? Чуть ли не с трудом отрывая взгляда, я посмотрел в глаза старушки. —Ох, дорогой, нет у него родителей с отрочества. Неужто ты не знал? Тотчас непонятное и ничегошеньки не объяснившие мне ощущение окутало сознание, будто отрывая меня от слов внешнего мира. —Как это...нет? Качнув головой, она поджала губы, после помолчав чуток. Но вскоре продолжила своё повествование. —Отца Феди ж нашего ещё лет десять назад посадили в тюрьму. Мать его скончалась спустя год от алкоголизма и ещё бог знает чего. Ох.. прости Господи, судьба на мальчике отыгралась жестоко. Смотря на меня полными боли глазами, бабушка замолчала, пока я, уставившись на неё пустыми взглядом, ждал следующих слов. Наконец она тоном, говорящем о желании закончить диалог, сказала последние фразы, что долго ещё отзывались в моей памяти, прежде чем подняться в свою квартиру. —Не будь строг к нему. Федя многое пережил в детстве. Ты ведь, возможно, его первый друг. Легко хлопнув меня по плечу, старушка скрылась за дверью подъезда, оставив меня в раздумьях, прерываемых завываниями ветра. Весь обратный путь домой я старался сопоставить только что узнанную мною информацию с поведением Фёдора. Лишь сейчас я все окончательно осознал. Замкнутость его была мне понятна с этих пор. А полное одиночество дополняло образ глубоко несчастного человека, что нашёл утешение, помощь в самопознании, обучении. Ведь ежели задуматься, это то, что могло его развлечь, заставив забыться, потерявшись во времени, которое в одиночестве тянулось невозможно долго. Я не мог раздражаться, злиться на его частое высокомерие. Теперича я видел в Фёдоре маленького мальчика, что привык скрывать свои эмоции с раннего детства, боясь открыться людям, что ,видимо, не принимали его. “Ты ведь, возможно, его первый друг.„ Мальчика, который нес слишком тяжёлый психологический груз, сильно повлиявший на него впоследствии. Прошло полторы недели, перед тем, как я вновь увидел знакомый образ в аудитории. Присмотревшись к юноше, я обратил внимание на все те же синяки под глазами, что, казалось, не уйдут с его лица никогда. Достоевский казался не менее болезненным, чем тогда, когда я заявился к нему с визитом. Он словно и не спал вовсе. Подходить к нему вновь я не осмеливался, ибо считал это безвыигрышной идеей, что тотчас же еще пуще принизит меня в глазах сокурсника. Однако люди мягкие и благородные лишь более справедливы в своём эгоизме, чем люди высокомерные, и потому обстоятельства заставили меня понять, что интересы одного— не самая важная забота другого. Достоевский был прямолинеен в силу своего темперамента. Он не допускал тщеславия и лишней учтивости, что была не к месту. Ване же я сказал, что данная задача мне не по силам. Как бы я не пытался, записи мне не добыть, хоть обосрись. Моим окончательным решением стала мысль о том, что мозолить глаза Фёдору лишь мне в позор, потому стоит оставить юношу в покое. Забавно, но после случившегося я все пытался найти повод подойти к нему и поговорить. С того дня я словно стал замечать его персону везде, где она появлялась вследствие своих же интересов и надобностей. Ранее я игнорировал существование Фёдора. Однако что-то во мне переклинило с того визита. Я решил, что мои порывы можно объяснить простым желанием извиниться за свою фривольность. Меня поймали с поличным, с целью визита, однозначно, прямо как глупого мальчишку. Только вот неловкость, полагаю, и мешала мне подойти, мысленно стыдя за наглость коих действий. Кто бы мог подумать, что я могу оказаться робким в ряду определённых обстоятельств. Но как говорится: «Если гора не идёт к Магомеду, Магомед идёт к горе.» Ваня в тот день не явился по причине ,гордо названной «Плохим самочувствием» в результате очевидно удавшейся пьянки в воскресенье. Отходит. Пока я ковырял университетское рагу, отдалённо на это самое рагу похожее, я и не заметил подошедшую сзади фигуру. —Я могу сесть? Оторвав и подняв на источник звука весьма кислый от скуки взгляд, мое лицо явно переменилось в настроении. Теперь я был слегка обескуражен, пока он вопросительно смотрел на меня, дожидаясь внятного ответа на заданный вопрос. —Садись. Достоевский молча присел рядом с некой грацией и надменностью, смело начав диалог. —Я могу задать вопрос, Николай? Я дал ответ непринужденным кивком. —Какой черт тебя понёс в -10 относить мне книги? Я повёл плечами, тихо хмыкнув в ответ. —И все ради конспектов? —Ты все равно был не рад моему визиту. —Дорогой Николай, отношение к окружающим сильно зависит от того, зачем они тебя окружили. Понимаешь, о чем я? Я сидел, потупившись, точно с лёгким смущением, вызванным воспоминаниями о причине визита, легкой выгоды ради. —Федь, ты присел, чтобы меня как следует пристыдить? —Ни в коем случае. Хотел лишь пожаловаться на это очаровательное рагу, добавив немного отсебятины впридачу. —Рагу чудесное. С радостью поделюсь своей порцией. —Хочешь меня уморить? —Только если сначала перепишешь на меня владение конспектами в завещании. —Обойдёшься. Я бессмертен. —Ты вампир? —Конечно. Были сомнения? —Никаких. Следующую минуту мы сидели в довольно комфортном молчании, продолжая поочерёдно ковырять шедевр русской кулинарии. Пока Фёдор не отпил чай, после сморщив брови. —Удивительно, что чай может быть таким паршивым. —Пей, что дают, принцесса. У нас ещё три пары впереди. —Мне кажется, я отравился. —Я тоже. Давай уйдём домой. —Давай. Невероятный день, поражавший меня последовательностью событий. Мы взаправду свалили, молча забрав вещи и бесстыдно уйдя за вороты университета. И вновь оба не смели начинать диалога, только лишь шли по хрустящему под ногами снегу. Увидеть в Петербурге солнце, что впервые за , казалось, тысячелетие выглянуло из под облаков, было тем ещё чудом света. Солнце, да ещё и зимой. Нихуя себе. —Федь, даже солнце выглянуло от такого события. —Какого «такого»? —Ты свалил с пар. Удивляешь. Такими темпами будешь скоро похож на крестьянина с палкой. —А ты на них совсем уж не появляешься. Кто у нас там был до крестьян с палками? Обезьянки? Улыбнувшись, я закатил глаза. —Все же труд из обезьяны сделал человека. Учись, Николай. —Ага. А из коня—транспорт. Тут уж как повезёт. —И ведь не поспоришь. Досадно, что изнемогающее петербургское солнце было не в силах согреть даже макушку. Мороз пробирал до костей. А идя по тротуару, совсем не заостряя своего внимания на мимопроносящихся достопримечательностях, не слушая музыку, не задумываясь о своём, а лишь идя, не напрягая размышлениями свою и так пустую головушку, ты чувствуешь холод куда отчётливее. Мысли сходятся лишь к тому, что ты старательно пытаешься перебороть желание умереть от жары где-нибудь в Сахаре. Но только бы не от обморожения в России. А то это даже звучит удручающе. —Я замёрз. Услышать такую реплику от Фёдора не было ошеломлением. Да я и сам уже потихоньку отбрасывал коньки от такой чудеснейшей погоды. —А я бы выпил. —Николай, ты когда нибудь мешал водку с чаем? Я повернулся на него, смотря крайне удивлённо. И подумать не мог, что Достоевский в каком то плане экстремальнее меня. —Федь, тебя эта смесь не убила? —К сожалению. Глядя на телосложение и оттенок лица Фёдора, можно было подумать, что его в силах стереть с лица земли даже простой снегопад. Или же ребёнок, что потрясёт веточку дерева, создав этим импровизированный снегопад, заваливший Федю насмерть. Достоевский определенно выглядит плохо: краше в гроб кладут. Помолчав ещё пару секунд, я продолжил: —Не мешал. —А хотел бы? —Конечно. Что ж. Приятно оказаться в уже знакомом месте, поглаживая за ушком чёрного пушистого котика хозяина. В этот раз домашний любимец даже удосужился встать со своего пристанища, медленно и лениво подойдя к моей ноге за порцией ласк. Но, боюсь, Лысик переоценил свои возможности, почти сразу же упав навзничь от десятисекундных поглаживаний и тотчас вырубившись вновь. Лимит его сил был на сегодня исчерпан. А что до имени кота Достоевского… Я искренне восхищаюсь уровнем иронии, коим руководствовался Фёдор. Назвать огромный, линяющий моток шерсти Лысиком — величайшее достижение, возвышающее его до уровня Бога в моих глазах. —Николай, какой чай ты предпочитаешь? Достоевский подошёл к фартуку кухни, открыв один из его шкафчиков. —А какой у тебя есть? —Любой. Все, что твоей душеньке будет угодно, у меня имеется. Я же развалился на стуле, сложив руки над головой и подпирая собою любимым чахлую стенку. —Скажи лучше, а молоко у тебя есть, Федь? Тут на меня уже повернулся Достоевский. —Страшусь спросить: зачем? —Я люблю чай с молоком. Почти впервые за все время моего с ним контакта я уловил долю эмоции на его лице. Казалось, юноша впал в транс. —Ты извращенец. —Ещё какой. Представь баланс чая, молока и водочки. Мм. Сидя на стуле, я прикрыл глаза, театрально потянувшись, но продолжив слежку за выражением лица собеседника. —За упоминание такого разврата в моем доме, у меня появилось неизбывное желание выкинуть тебя обратно на мороз. Я рассмеялся, будучи весьма довольным тем, что в кои-то веке смог вызвать удивление, показывающееся на его личике. —Ну-ну. Чего же так? Сатирическая улыбочка продолжала сопутствовать всем далее сказанным мною словам. —Я, как человек тонкой душевной организации, такой хуйни просто не понимаю. Фёдор, произнеся это, покосился на меня, точно на иуду, что дьявольски сообщил о сатанинской секте, в которую непременно затащит и самого Достоевского силой. —Коль, это пиздец. —Где пиздец, там и я. —Где ты, там и пиздец. Я не дам тебе мешать эту гадость. Чистой воды отрава. —Я и не такое пил! —Верю. Но срать будешь потом в кустах за забором. Все шло своим чередом. Рюмка за рюмкой, стакан за стаканом, анекдот за анекдотом. Рискованности мне не хватило добавлять к этому адскому мессиву ещё и молоко. До боли глупая смерть получилась бы. Тем не менее, пьянствовали мы чуть ли не до самого вечера. Хотя хуй знает докуда, если уж быть крайне честным. Зимой темнеет уже в два часа дня, а посему определить время по свету, что бьет через окошко, достаточно непросто. А что до часов… Бражничали мы до такого состояния, что спустя неопределённый промежуток времени оба, как истуканы, пялились на часы, гадая, что могут означать циферки и палочки в сие висящем на стене кружочке. Так было по моим отрывочным воспоминаниям. Жуть. Боле я ничего не запомнил. Оно, вероятно, и к лучшему. Полагаю, что наше выживание наутро уже можно было смело считать божеским благословением. Ощущение было ,словно одной ногой я уже находился в отсыревшей могилке, а второй у унитаза, говорящем мне об отсылках прошлого дня. Наконец, найдя в себе силы выползти обратно на кухню к потихоньку так же умиравшему Феде, я сел на стул, родив парочку слов. —В универ мы сегодня не пойдём? —Сюда. —Точно не пойдём. Немало нам понадобилось времени, дабы найти силёнушки встать. Голова раскалывалась, мысли путались, конечности потихоньку отваливались. Кот Достоевского спокойно посапывал. Но вскоре мы отошли, что неудивительно. Не впервой, как никак. Я сидел на кухне, попивая кофе с молочным печеньем «Коровка». Другого у Фёдора не оказалось, ибо, дескать, не воспринимаю-я-Коля-все-эти-сласти-современные-одна-химия-там-блаблабла. Казалось бы, сидели в доме мы не порознь, но вот диалоги получались крайне неловкими. Замечая мимолётные изучающие взгляды сокурсника на себе, я лишь опускал взгляд, будучи не в силах посмотреть в ответ иль начать разговор. Стоит добавить, что мальчиком я был до боли симпатичным. Питали мое самолюбие все, кому не лень, заваливая уже родными и привычными мне комплиментами. Посему списал я все эти многозначные взоры на душевное и сокровенное мною восхищение и боготворение моего личика Достоевским. Но, что непривычно и непонятно для меня самого: необъяснимое смущение следовало за каждой моей неуклюжей попыткой коммуникации. То же наблюдалось и в поведении Фёдора. Вероятно, наша отстранённая манера на первых двух курсах сыграла немалую роль в наших взаимоотношениях сейчас. Ибо почему ещё у меня, Гоголя-ты-замолчишь-когда-нибудь-или-нет, это вызывало столь громоздкие трудности? Сидя визави своего неразговорчивого собеседника, я хлюпал чай, заметно раздражая сие вольностью. Но вместо замечания Достоевский принял решение удалиться на балкон, определенно давая этим понять, что я заебал. Представляя, как обрадуется Фёдор, ежели я последую за ним, продолжая внаглую хлюпать чаем, я понял, что надо обязательно и безоговорочно идти следом. Холодно то как. Стоит заметить, что это взаправду был старый советский и ненадёжный на вид балкон, а не новенькая лоджия. Будто голышом на улицу вышел. —А я то думаю, чего ты болеешь постоянно. Я, весь дрожа, повернулся на Фёдора, что стоял в одной майке и непринужденно курил сигару, посматривая вдаль. —Частенько, полагаю, подобные игры на выживание для организма организуешь. —Методически раз в день. —Ты вымрешь такими темпами. —Бога ради, неужели? Подперев ладонью щеку, в этот раз уже я принялся с интересом рассматривать черты лица Достоевского. На фоне сверкающего снега его образ уже не казался столь анемичным и нездоровым. Лучи зимнего солнца блестели в светлых глазах, видимо оживляя взгляд. Юношу можно было назвать даже «почти красивым», но его лицо было с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лику, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, после вовсе пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки майки. Иногда взгляд его помрачался выражением точно усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с него былую серьёзность. Он был до боли умен, что, если быть честным, восхищало меня до глубины души. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, длинным рукам, худощавым плечам, казалось слишком долговязым для парня. Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Он представлял в своём облике искусство. А искусство не должно выглядеть красиво, оно должно заставлять тебя что-то чувствовать. Его неясная нескладность была извращённо привлекательной. Порой люди говорят, что : «Это выглядит настолько безвкусно, что завлекает, кажется оригинальным и стильным.» Таким был и Достоевский. Он обладал незаурядной красотой. —Пялишься. Придя в себя, я решил, что мне также стоит уставиться в пустоту. —Зачем ты куришь? Выпустив дым и прокряхттев, он ответил: —Занятно смотреть, как вместе с дымом из меня выходит жизнь, неотвратимо приближая меня к могиле. —Мне нравится твой оптимизм. Холод так сковал тело, что начинал согревать, укутывая в своё ледяное покрывало. А я, чуть ли не прикусывая язык, сдерживался, дабы не задать вопрос, который по итогу сорвался с губ. —Федь, почему ты общаешься со мной? —Ну же, не зазнавайся, Николай. Мы общаемся не боле двух дней. И то лишь моментами. —До этого ты не общался ни с кем вовсе. Даже моментами. —Почему ты так уверенно это утверждаешь? —Я знаю. Он еле слышно усмехнулся, качнув головой. —Господин ясновидящий, с чего вы делаете такие выводы? Слова той бабушки стояли огромным комом в горле, не в силах быть услышанными. Я просто молчал, чувствуя на себе непрерывный взгляд серых глаз. Улыбнувшись, он решил прервать молчание, продолжив диалог. —Коленька, читал ли ты «Белые ночи»? —Не читал. —Досадно, но ожидаемо. Стойко смотря в глаза напротив, я спросил о сюжете данного произведения. —Коля-Коля, вижу, ты и в девятом классе клал большой хуй на учебу. Потушив сигарету о снег, что остался на перилах балкона, он удалился, кинув слово, заканчивавшее наш небольшой диалог. —Прочти. Вскоре я вернулся домой, всерьёз задумавшись. Меня увлекала мысль того, что ответ на мой вопрос таится в книге, которую я тут же нашёл в интернете. Небольшой квест? Принято. Да и само произведение было маленьким, приблизительно на восемьдесят страниц. Потому я принял несвойственное мне решение: прочесть книгу. Я пролистывал страницу за страницей повести, повествующей о несчастном и робком мечтателе, что пребывал день за днём в удручающей тишине, живя сюжетами своего разума. Предпочитая витать в облаках, герой неизбежно обрёк себя на одиночество, что , без сомнений, делало его глубоко бездольным человеком. Любовь, что он нашёл спустя годы, разбила хрупкое сердце, убив в нем все, лишив юношу счастья, убедив его в своей ничтожности и ненужности. В этой истории, окрашенной чувствами, определенно, было нечто трагическое. Оторвав взгляд от строк, я вскоре отложил и саму книгу, вновь начав мысленно соединять пазл в своей голове. Пазл, объясняющий скрытность Достоевского, на которого мне уже было по одному Богу известной причине не плевать. Одно предположение было хуже и драматичнее другого, поэтому я пришёл к выводу, что истину я узнаю лишь от самого Феди, не иначе. Проводя рукой по кровати, я нащупал телефон, начав набирать сообщение моему новому другу. —федь, давай я завтра после пар к тебе зайду? Ответ не заставил себя долго ждать. —Хорошо. Славно. Осталось дождаться завтрашнего дня и его закончившихся счастливых часов учебного времени, после полетев к Достоевскому. Только что мне ему сказать? Полагаю, он расскажет все сам. 13:23. Время тянется до боли долго, глаза сами закрываются, разнузданные и слащавые сюжеты самовольно лезут в голову, принуждая отвлечься не только от пар, которые я и так никогда не слушал, но и от речей „выздоровевшего“ Вани. —Коля-я-Коля! Тебе совсем неинтересно чтоли? Резко вздрогнув от столь внезапной претензии в свой адрес, я повернулся быстрым движением на собеседника. —А? На меня глядел удивлённый Иван, что был ,очевидно, поражён моей несвойственной сонливостью и мечтательностью. —Колька, ты не выспался чтоли? —Я учусь в университете. Многие ли тут вообще высыпаются? —Учишься? Ты то учишься? Саркастичный подтрунивающий тон говорил все сам за себя. —Пока не отчислили—учусь. —Нихуя себе. Вытаращив на меня глаза в нескрываемом изумлении, он продолжил. —Что я за эти два дня пропустить то умудрился? С какой это такой радости ты с бухты барахты вдруг учиться начал? А, Коль? Я отмахнулся от его слов, точно как от надоедливой мухи, что своим жужжанием над ухом прерывала мои мечтания. —Да ни с какой. Я спать. Пары пролетели на удивление незаметно. Мой взгляд, бесстыдно пялящийся в пространство, замечал лишь Иван, явно решивший сегодня мне не докучать. Странные, однако, сценарии его посещали. Вероятно, я желал откровений от нашего приближающегося разговора с Достоевским, чего-то сокровенного. Но я и боялся этих откровений, будучи неуверенным в том, что мне придётся услышать. Я хотел узнать его получше, быть может, помочь. Я много чего хотел, если на чистоту. Думаю, что самые страшные люди—люди самостоятельные, нашедшие в себе целый мир и этим миром увлечённые. У них нет потребности в каком-то обществе. Они легко отпускают. Они просто уходят, поскольку люди со вселенной внутри ничего не потеряют. Самодостаточность—это подарок судьбы и проклятие одновременно. Я убеждён, он желал зависеть только лишь от себя одного. Люди априори свободны, а привязанность—это глупость, это жажда боли. Самолично повесив на себя ярлык самодовлеющего, неприступного человека, он обрёк себя на нескончаемые утопии фантазий, что, казалось, удовлетворяют его затворнический образ жизни. Не иначе, как по своей воле сделав опыт детских лет своим приговором. Мне не хотелось, чтобы он вновь вернулся в свой мир, решив, что мое общение его утомляет, что ему одному спокойнее. Пара дней. Лишь несколько дней поменяли многое. Возможно ли влюбиться в человека за два жалких дня иль эта симпатия была мною и придумана? В этот раз я шёл по сугробам, погруженный в свои мысли, не чувствуя значительного зимнего холода. До чего же быстро, оказывается, я оказался у нужного мне домофона, но в этот раз, топчась у него, не звоня точно минуту после прихода. В конце концов, я нажал на примёрзшую железную кнопочку. Не с первой попытки я ее одолел, очевидно, но с задачей справился. Дверь мне открыли почти моментально. Неужто так уж ждал? Без лишних слов, одним лишь кивком головы он пригласил меня войти внутрь. —Ты замёрз. Заварить чаю? Я кивнул, вешая на все тот же единственный крючочек свою белую от снега куртку прямо рядом с чёрным пальто хозяина жилища. После, мимолетно взглянув на удалившуюся к кухне фигуру, я двинулся следом. Мы молчали от силы минуту. Но эта минута сумела выжать из меня безграничный спектр эмоций, которых я, удивительно, не показывал. Чувствовал мое и смущение, и страх лишь советский стол, что я умудрился и сжать, и слегка покарябать за столь маленький промежуток времени. —Обычно тебя хер заткнешь. Не присуща тебе такая длительная минута молчания, Коль. Я прямо вздрогнул, слегка прикусив язык. Каким же образом этот человек сумел уже который раз поставить меня в тупик, заставив потупиться и принять тот факт, что в кои-то веке я не знаю, как начать диалог. Этот вопрос все не давал мне покоя. И только спустя пару секунд я вспомнил причину написания того сообщения: книга. —Я прочёл. —Белые ночи? —Белые ночи. Услышав, как тот еле слышно хмыкнул, я весь прямо-таки сжался, принуждая мурашек скакать по телу самым настоящим галопом. —Вот это чудеса. И как, Коленька, понравилось? Повернувшись ко мне лицом, тот имел ужасную наглость вглядываться в меня в немедленном ожидании изложении сего дела. С тем усиленным и уж слишком серьёзным вниманием, которое даже тяготит и смущает. И особенно потому, что то, что я собирался излагать по собственному моему же мнению, далеко не в пропорции с таким необыкновенно важным, отказываемым мне вниманием. Стоит ли говорить, что я буквально слился со стеною? Сглотнув, я все же нашёл силёнушки ответить на вопрос. —Зачем ты сказал его прочесть? Слабо улыбнувшись, Федя словно призадумался, перенаправив свой взор уже к окну. —Поди знай-поди знай. Быть может, для твоего общего развития. Как думаешь? Мои губы дёрнулись в подобие ухмылки. —До обезьянки я все же не деградирую. Не стоит так переживать, Федь. Все слова были мною точно растянуты, скорее с издёвкой, нежели с обидой. —Ты меня успокоил. Чаю? Он достал кружечку, поставив ее рядом со мною и наливая кипяток из только что вскипевшего чайника. Как человек, имевший желание прийти, я понимал, что продолжение диалога —моя задача. Поскольку, как мне казалось, желанные мне откровения из Достоевского придётся выжимать насильственным методом. Пока я размышлял, из старого советского чайника мне прямо на руку пролилось немного кипятка, наконец, пробудив и рефлексы, и эмоции, и меня всего разом. —Ебал я цей чай, сука! Гаряче як! Щоб творці цього чайника обосрались прилюдно! Тварюки гидкі. Федя такого резкого эмоционального контраста, видать, испугался. —Ну-ну, какие проклятья. Этот чайник старее твоего деда. Не бранись на моего старичка. —Нехай старий іде у пизду! —У него уже импотенция, увы. Фёдор посмотрел на меня, словно на ребёнка, что вот-вот готов разрыдаться из-за ранки, полученной во время игры. В этом взгляде прослеживалось некое умиление и даже доля должного сочувствия. —Давай ручку. Я ее под водой подержу. Я послушно протянул руку, за которую сокурсник меня взял, как ни странно, ласково проводив аккуратным движением до раковины, после включив ледяную воду. —Извини. Повернув на Достоевского голову, я вновь не уловил и доли эмоций в его чертах лица. Сдержанность и спокойствие сопутствовали каждому движению Фёдора, никогда не выводя того из строя. И зачастую лишь их можно было разглядеть на всегдашне равнодушном лице. —Ты всегда сдержан. Всегда. —Молчаливая сдержанность— святилище благоразумия. Лишь тогда я отвёл от него взгляд, сведя брови к переносице. —Совсем нет. Нельзя же молчать о своих чувствах постоянно. Достоевский держал мою руку под водой, аккуратно передвигая ее под струей и не смея проронить и слова кряду секунд тридцати. —Я весьма рационален. —Рациональность препятствует чувствам? —Рациональность—понимание того, что господство чувств ничего хорошего не сулит. Паузы между нашими ответами были немалые. Впрочем, это не вредило ничему, кроме моей руки, онемевшей и заморозившейся уже окончательно. —Ты когда-нибудь говорил людям….комплименты, руководствуясь лишь чувствами? —Хочешь, я подарю свой первый комплимент тебе? Оторвав взгляд от уже, казалось, мёртвой ладони, он посмотрел в мои глаза, слегка сощурившись, а после опустив его до носа, губ. Юноша долго молчал, будто набираясь сил перед невыносимо тяжкой работой. —У тебя красивые глаза. —А носик? —И носик красивый. —А что ещё? —А ещё ни стыда ни совести. —Ничего лишнего. Я заулыбайся, вновь вглядываясь в личико Достоевского. —А тебе делали комплименты? —Сделаешь? Улыбка стала только шире, когда я театрально приложил палец к губам, якобы рассматривая предмет, что мне сейчас предстояло нахваливать. —У тебя губки красивые. —Конечно, я ведь их напрочь искусал. —Красивые. —Неужто хочешь такую же красоту? Проронив беззаботный смешок, я немного помолчал. —А почему нет? Неожиданность — славная эмоция, особливую ее прелестность можно было прочувствовать в ту же секунду. Ощутить теплоту чужих губ, что медленно целовали твои, дразнили, слегка покусывали, было так приятно, что тело невольно расслаблялось, точно теряя все былые силы, почти падая на виновника, который вызвал во мне такую реакцию, бабочек. Понадобились секунды, дабы вернуть ясность мыслей, прежде чем я внаглую углубил поцелуй, прислоняя к щеке парня свою околевшую руку. И вновь разум затуманился, ощущения разлились огнём по телу, право, сводя нас обоих с ума. Прикусив мою нижнюю губу в последний раз, юноша отстранился, вглядываясь в мои, без сомнения, блестевшие глаза, выражавшие бурю эмоций, с лёгким страхом. Как только я захотел проронить словечко, объявить обо всем, что появилось на сердце в недавнее время, то услышал: —Тшш. Тише-тише. Я тотчас сомкнул губы. —Я люблю тишину. Безмолвие прерывало наше учащённое дыхание. —Только лишь тишину? —Лишь ее. И я не посмел нарушать ее, покамест сам Фёдор не захотел этого сделать. —Я люблю душевную тишину, безмятежность. Но мне надоел я сам. Хочу отдохнуть от себя, от своих постоянных сомнений, страхов, мыслей, воспоминаний. Хочу выйти из своей больной головы. Я надоел сам себе. И мне просто катастрофически надоело своё общество. Я не мог подобрать слов, но я все понял. Мне не понадобилось времени, дабы осознать все сказанное им, но мне было необходимо время для ответа. —Если я вторгнусь в твое немногочисленное душевное общество, я не потревожу тишины? —Нисколько. Ты и есть моя тишина. Я снял с него слой за слоем: принципы, самодостаточность, страхи, прибитость, замкнутость и опасения. И когда добрался до него настоящего, то увидел мальчика, боящегося быть открытым, но нуждающимся в помощи и любви, которую я был готов дать. Я обнял его, прижимая к своему телу. Мы молчали. Чувствовали, как бьются наши сердца, и улыбались. Мы сказали друг-другу все, что хотели, и больше не произнесли ни слова. «Не молчите — жизнь коротка. Но много тоже старайтесь не пиздеть ;).»