Лао Вэнь, нам надо поговорить

Укрывший от грозы постоялый двор обладал всеми качествами, столь ценимыми бывшим главой Тянчуан — отдаленностью, немноголюдностью и сговорчивым хозяином. Пожалуй, можно остаться здесь. Если он всё правильно понимает, Вэнь Кэсину не составит труда найти их новое пристанище. Удивительно, сейчас он как будто не имеет ничего против общества этого прилипалы. Ещё удивительнее, что когда спустя три палочки благовоний боль от гвоздей отпускает, а о его личной головной боли по-прежнему нет ни слуху ни духу, Чжоу Цзышу берет зонт и выходит под стену дождя. Ну и куда дальше? Мужчина чувствует себя идиотом — не собирается же он в самом деле обходить ближайшие бордели, чтобы… Чтобы что? Убедиться, что благодетель Вэнь прекрасно обходится без его общества, проводя эту ночь в компании весенних мальчиков? Неужели лорд Чжоу совсем потерял гордость. От размышлений об этом, без сомнения, важном вопросе отвлекает едва различимая мелодия флейты. Что ж, похоже пропажа сама облегчила поиски, а значит переговоры с собственной гордостью можно отложить. По-прежнему не понимая, почему он это делает, Чжоу Цзышу направляется на звук. За пеленой дождя едва виден одинокий силуэт мужчины со склонëнной головой. Он сидит на брусчатке, тяжело привалившись к перилам моста. Пустые винные кувшины беспорядочно валяются рядом. Вэнь Кэсин промок насквозь, одежда в беспорядке и прилипла к телу, волосы растрепались, но, похоже, его это совершенно не волнует. Все горе мира обрушилось на его голову и теперь он изливает это горе в звуке. Мелодия флейты сливается с шумом дождя, и если бы случайный прохожий услышал её, то признал бы плач глубоко страдающего человека. Но нет, флейта не может выразить всю глубину его боли — бездушный инструмент не поймет страданий живого сердца — и мужчина с криком разбивает его о перила. Кажется, осколки нефрита ранят пальцы. Какая разница. Так честнее, его руки и без того пропитались кровью. Музыкант тяжело опускается на мостовую и с невидящим взглядом тянется за очередным кувшином. — Ну и чего расселся среди дороги? — хамоватый бродяга протягивает ему зонт и носком сапога отпинывает осколки флейты. — О, А-Сю. Жестокие речи, доброе сердце, — мужчина и не думает сдвинуться с места, продолжая заливать горечь вином. — Зачем тебе этот Вэнь? Здесь он никому не досаждает. — Пойдём, недоразумение, — бродяга перехватывает кувшин с вином и рывком поднимает господина, закидывая его руку себе на плечи. — Идти сам сможешь? — Если А-Сю позовет, отправлюсь за ним хоть в Диюй… — Говорящий осекается. — Прости. Будь проклят его длинный язык. Слова флирта вырываются раньше, чем мысль доходит до одурманенного вином и горем сознания. Впрочем, в этом случайном высказывании он более правдив, чем готов признать. Не успел влюбиться по-настоящему? Ха! Да он отправится за этим человеком в Диюй и дальше, будет вечность ждать его у моста Найхэ, согласен сотню земных сроков искать встречи со своей родственной душой, со своим чжицзи… Демоны Диюя, вот же влип. Он отчаянно, безнадежно, до перехватывающего дыхания влюблён в человека, чьего лица ни разу не видел, в человека, чья жизнь продлится не более пары лет. Ах, Вэнь Кэсин, Вэнь Кэсин. Какой же ты глупец. Впрочем, бродяга оставляет неосторожные слова без ответа, и вместо этого перехватывает за талию, уводя пошатывающегося господина куда-то в пелену дождя. Тот не сопротивлялся — его душа уже умерла сегодня, какая разница, что будет дальше. Непривычно молчаливый, он дрожит крупной дрожью и выпускает с порывом ветра бессмысленный зонт — оба и так давно вымокли насквозь, а без зонта можно вцепиться в предплечье А-Сю, как в невозможную отчаянную надежду. Сквозь звенящую пустоту в голове он не разбирает, как оказался под крышей и почему чужие руки стягивают с него одежду. Чвакающий звук упавшего на пол ханьфу едва ли возвращает в реальность. — Ты все-таки решил напоследок воспользоваться этим телом? — Голос подвел, поддразнивание вышло горьким и пронзительно искренним. Недавний бродяга хмурится. Что же произошло с Вэнь Кэсином, что даже сейчас, обнаженный, уязвимый, покрытый шрамами, которые явно никто не лечил и поэтому края плоти срослись кое-как, тот пытается шутить, отдавая всего себя в услужение. Отдавая так, словно цепляется за призрачный шанс. — Решил. Цзышу ловит безжизненный взгляд, тянет за плечи, вынуждая переступить через мокрую кучу некогда роскошных одеяний. Вэнь Кэсина по-прежнему бьет дрожь и он набрасывает ему на плечи одеяло, следом запихивая в рот горькую пилюлю. Тот покорно проглатывает — ни дать ни взять, живой труп в теле его Вэнь-сюна. — И воспользуюсь. Так, как оно этого заслуживает. Особенно после того, как собственный хозяин потерял к нему всякий интерес, — кажется, он всё-таки не сдержался и закатил глаза. — Я дал тебе противоядие, сейчас протрезвеешь и отправишься отогреваться в купальню, там протекает горячий источник. Пока, недоразумение ты моё, совсем потерянный, мне придётся о тебе позаботиться. Недоразумение неверяще дрогнуло ресницами. — Твоё? А-Сю… Ну разумеется. Блуждающий разум Вэнь Кэсина услышал только то, что хотел услышать, и тот предсказуемо не двинулся с места. Лишь крепче в одеяло вцепился. — Моё, чье же ещё, — Цзышу фыркает, стягивая с себя всё до мокрой нижней рубахи. — Раз уж небеса наши пути раз за разом сводят, остается принять неизбежное. Вот уж действительно, то ли наградили, то ли наказали. Ладно, идём, вместе посмотрим, что там. Он подхватывает сухие отрезы хлопка для вытирания и раздвигает двери во внутренний двор, готовый к очередному «с А-Сюем хоть на край света», но вместо этого едва улавливает придушенный выдох на грани слышимости: — Как бы я хотел быть твоим… *** Двое мужчин сидят в глубокой каменной чаше, через которую протекает источник. Была ли причиной ненастная погода или поздний — скорее ранний — час и расположение на окраине городка, но если на постоялом дворе и были другие гости, претендовать на купальню они не спешили. Впрочем, Цзышу всё равно не стал снимать нижнюю сорочку: гвозди — не то, что хочется выставлять на обозрение. Ни к чему их видеть ни случайным гостям, ни неподвижно смотрящему в никуда Вэнь-сюну. Даже если тот уже успел связать личность хамоватого бродяги с Тяньчуан и гвоздями, вид вросшего под кожу смертельного металла по-прежнему оставался отталкивающим. Проходит не меньше полпалочки благовоний, прежде чем взгляд Вэнь Кэсина приобретает осмысленность, свидетельствуя, что тот отогрелся и вынырнул из диалогов с самим собой. А ещё незамедлительно уставился на Чжоу Сю во все глаза, напряженно всматриваясь через дымку пара. — Вэнь-сюн, хватит пялиться, — бессмысленная во время купания маска осталась в комнате и без неё Цзышу не по себе от столь пристального внимания. Впрочем, он скорее умрёт, чем признается в этом. — Как ценитель прекрасного я готов любоваться им в любых проявлениях. Но такой красавец как ты, — Вэнь Кэсин сглотнул. — Глаз не отвести! А ведь я чуть не подумал, что сижу обнаженным в ванне с незнакомым мужчиной. Какой стыд! Я так рад, что им оказался мой А-Сю. Внезапно Цзышу чувствует, как сковывающая тревога отпустила — если этот сладкоречивый болтун наконец вернулся, теперь точно всё в порядке. Вот только почему сейчас его слова смущают и заставляют разливаться в груди предательское тепло. Чжоу Цзышу давно не юноша, к тому же знает, что красив. Приходилось выслушивать и комплименты от искавших снисходительности главы Тянчуан придворных дам, и признания, что у этого красавца взгляд убийцы и сердце гадюки, от тех, кто поумней. Сам же он всегда относился к своему лицу скорее как к холсту для новых личин, или же как к безликой изящности окровавленного клинка в императорских руках, коим, в сущности, и являлся. Так почему же сейчас от восхвалений этого бесстыдника он ещё глубже погружается в воду, надеясь, что пар скроет порозовевшие щеки. — Протри глаза, Вэнь-сюн, не иначе как водой залило. Вот и видишь чего нет. Эй! Ты что творишь? Последние слова относятся к ладоням, обхватывающим его лицо. Стоило самую малость потерять бдительность и вот он, не ожидавший такой подлости, оказывается в чужих руках. Во всех смыслах. — Хочу убедиться, что даже если глаза меня подводят, своему глупому сердцу я всё ещё могу верить, — ладони бережно скользят по скулам и пропадают так же внезапно, как появились. — Нет, все-таки А-Сю удивительный красавец! Какой лицо! А лопатки! Я говорил, что мне нравятся мужчины? Красавец обреченно закатывает глаза. — Невыносимый прилипла! — Ты забрал этого прилипалу с улицы, раздел и сидишь с ним в купальне… — Уже жалею об этом. — …впервые показал настоящее лицо, а я ведь так давно прошу об этом. Неужели этот ничтожный Вэнь всё-таки не безразличен А-Сю? Ах, смел ли я мечтать… Нечитаемо-беззащитное, отражающееся во взгляде, вынуждает Цзышу подавиться резким ответом про возмутительное бесстыдство. В конце концов, разве Вэнь Кэсин не прав? Пусть они встретились в бескрайнем океане людей совершенно случайно, похоже способность ощущать мысли друг друга обоим была дарована с рождения. Этот болтун и повеса, скрывающий за маской благодетеля навыки жестокого убийцы, без раздумий приходил Чжоу Цзышу на помощь, оказываясь поблизости; может красивые губы и болтали о весенних играх или цитировали стихи давно почивших поэтов, но Вэнь Кэсин неизменно вставал на его сторону, защищая. Пусть бывший командир Тянчуан и не нуждался в защите, но этот невыносимый прилипала окружал таким вниманием и заботой, что нельзя не признать: ему это… нравилось. Что ж, у лорда Чжоу хватает недостатков, однако самообман в их число всё ещё не входит — он не случайно отправился этой ночью на поиски «благодетеля Вэня» и теперь следует признать, что тот каким-то немыслимым образом стал частью его жизни. Взвесив имеющиеся умозаключения, Чжоу Цзышу решил рискнуть. Даже если сейчас тайны каждого ядовитой змеёй лежат между ними, это не означает, что у них совсем нет шанса. Осторожно сжав под водой ладонь Вэнь Кэсина он произносит как можно мягче: — Лао Вэнь, нам надо поговорить.