Поделом

Вечера в Сумеру всегда были прохладными и тёмными. Чем дальше отходишь от центра города, углубляясь в лес, тем свежее воздух, насыщеннее. Вдыхаешь его полной грудью, и лёгкие приятно холодит, голова кружится от перенасыщения кислородом. Фонари встречаются редко, и их желтоватый свет — путеводные звезды среди тёмных зарослей и безлюдных тропинок. Шаг шелестит травой под ногами. В воздухе мельтешат потревоженные светлячки, разлетаются в разные стороны, напуганные, да медленно потухают, успокоившись. Мысли свежие, плавные, будто подстраиваются под атмосферу, и хочется не торопиться даже, наслаждаться прохладой вечера, загадочной темнотой, подступающей всё ближе с каждым шагом прочь из города. Голову немного кружит от пары бокалов вина, и идётся легко-легко, почти даже весело. На дворе поздняя ночь. И как бы аль-Хайтам ни хотел не торопиться, пройтись медленно, насладившись каждой секундой уединения с собственными мыслями хотя бы назло Кавеху, шаг всё равно волей-неволей ускорялся. И сердце совсем чуть-чуть замирало от неизвестного страха и немного — предвкушения. В кармане звенят два ключа: один запасной, другой — свой, и мысль об этом греет весь вечер, натягивает ухмылку на лицо, развлекает картинками с Кавехом, примчавшимся на празднование, как пернатый плесенник, злой и кровожадный. Кавех не пришёл. Нет, конечно, он мог плюнуть на всё, сломать замок, просто проломить дверь или, на крайний случай, упереться в лес Авидья и притереться к тому же самому Тигнари, строя щенячьи глазки и рассказывая ужасные байки о бессердечном аль-Хайтаме. И его бы точно там приняли с превеликой радостью. Но это крайние меры, на которые — Хайтам надеется — Кави не пошёл. А то что это получается? Он весь день зря радовался и злорадствовал, чтобы наутро узнать, как тепло и сладко Кавеху спалось у Тигнари? Ну уж нет. И Хайтам снова прибавляет шаг. Вот уже виднеются знакомые огни. Фонарь во дворе устало моргает, покачиваясь на ветру, и сумерские розы сонно клюют бутонами. Свет в окнах выключен, и это значит, что Кавех либо реально взломал замок и уже давно улёгся спать, злой и уставший, либо действительно потопал в Авидья и лёг спать там, ещё более злой и уставший. Хайтам даже расстраивается немного, поднимаясь по ступенькам медленно, с посекундно растущим разочарованием. И замирает. Он давно уже понял, что Кавех — существо непостижимое, непонятное, исключительное в своём роде. Даже Акаша, проанализировав все его поступки, фразы и желания, не смогла предугадать ход мыслей архитектора. Так что на конкретный вопрос: «Как поступил бы Кави?», — Акаша вполне себе честно ответила: «Да бездна его разберёт». Сегодня Хайтам убедился, что ничто на свете не способно узнать и, уж тем более, понять природу поступков Кавеха. Кавеха, который спокойно себе привалился к двери спиной и дожидался своего соседа, как погоды у моря. — Чудная картина, — хмыкает под нос, и настроение подскакивает до высшей отметки за долю секунды, — верный пёс дожидается своего хозяина. Тишина… Уснул, что ли? Аль-Хайтам складывает руки на груди и шагает ближе. — Вставай и не пускай слюни на мой новый коврик. У него, что ли, язык отсох болтать весь день? Чего молчит? — Ну ты бы хоть гавкнул в качестве приветствия, — недоумённо склоняет голову к плечу. Хмурится. Присаживается на корточки. У Кавеха ресницы слегка подрагивают, отбрасывая тень на светлую кожу, и волосы волнами спадают по плечам, переливаясь золотом в тусклом свете фонаря. Дыхание ровное, и грудь мерно вздымается и опускается. Хайтам удивлённо моргает. Он реально уснул… Развалился тут, значит, под дверью. И уснул. Вот же… ненормальный. И Хайтам — не признается в этом — вспоминает о существовании совести. — Кавех, — осторожно касается плеча, только подушечками пальцев и зовёт совсем даже негромко, как будто не будить хочет, а так, проверить: жив или нет? Архитектор всё ещё мирно посапывает. — Ка-авех, — легонько трясёт, слегка хмурясь. Ноль реакции, только лишь губы размыкает, роняя тяжёлый, вымученный даже вздох и бормочет что-то недовольно. Аль-Хайтам прикрывает глаза, мысленно считая до десяти. — Кавех, — пихает его в плечо, — вставай, Алькасар-сарай рушится. Архитектор — о чудо — морщится. Нет, сначала вздрагивает, как от удара током — остаточная реакция на любое напоминание о худшей стройке своего лучшего творения в жизни. Снова вздыхает тяжело и угрюмо. И наконец-то разлепляет глаза — там мутная магма, бурлит и жаром опаляет. — Нет ничего хуже, чем просыпаться и видеть твою самодовольную рожу, — выдыхает, трёт лицо ладонью, — а ведь сейчас даже не утро. Голос хриплый, осипший, усталый. Кавех вяло огрызается и пихает в плечо Хайтама, отодвигая того от себя. Встает на ноги с тихим кряхтением. В два хлопка отряхивает одежду — потом будет ныть, что остались пятна — и, пошатываясь, сонно бредёт к двери. Дёргает ручку. Хайтам хмыкает. — Ах да, забыл, что великодушный ты забрал запасной ключ, — скорее даже ворчит, а не возмущается, двигаясь в сторону. Наваливается плечом на косяк двери и прячет лицо в ладонях, предоставляя Хайтаму возможность воспользоваться ключом. Пара поворотов. Заветный щелчок. Скрип. И Кавех первый вваливается в дом, чуть ли не взвизгивая от наслаждения. В ту же секунду запинается об обувь, почти пропахивает носом пол, но, благо, успевает схватиться руками за боковые полки. Так что страдает только слетевшая на пол расчёска, и та — Кавеха. Хайтам за его спиной лишь многозначительно хмыкает. — Говорил же, что запнёшься когда-нибудь. — Ага, — вяло отмахивается, — ты так много говоришь не по делу, что я привык тебя не слушать. На ходу стаскивает с себя ботинки, один на коврике у порога, второй остаётся чуть дальше, при входе в зал. Плывёт по коридору на одном только автопилоте, и он — автопилот — сегодня дает сбой. Ловит плечом косяк двери. Ругается под нос, хватаясь за ушибленное место. Шипит, морщится, пряча лицо за золотистыми прядями волос. — Неплохой курс наметил. В следующий раз целься сразу лбом. Хайтам проходит мимо, бросив ухмылку да ироничный взгляд. Только лишь задерживается им чуть дольше обычного, рассматривает, проверяет. Всё ли нормально? — В следующий раз я выбью твоим лбом дверь, — сонно моргает, на ватных ногах подплывая к дивану, — если заберёшь ключ снова. Решил выгнать себя на диван до того, как это скажет вслух Хайтам? Как мило. — Дверь новую сам устанавливать будешь? — почти буднично интересуется, наливая в стакан воду из графина. Из зала слышится характерный плюх и приглушённо-блаженный стон. Оттуда же вяло тянется вслед: — Запишу на твой счёт. Ну кто бы сомневался? Хайтам фыркает вслух, качая головой, да воду выпивает в два глотка. Ставит кружку на стол. Оглядывает кухню. На столе нет грязных тарелок или просто крошек, даже чертежей и карандашей. Пол чистый, сковородки мытые, магнитики на холодильнике на своих местах. Никаких признаков бедствия. Чудно. Как хорошо, когда ураган не попадает домой до твоего прихода. Из зала снова слышится «плюх», но уже не характерный для уставшего Кавеха, рухнувшего лицом в диван после тяжелого рабочего дня. Аль-Хайтам не признается себе в волнении — просто идёт в зал. Просто фыркает, взволнованно хмурясь. — Я так смотрю, команду «Лежать» ты уже хорошо освоил. Кавех, только блаженно прижавшийся щекой к прохладному полу, приподнимает голову и смотрит мутно, туманно. Хмурится почти обиженно. — Отвали, мне жарко. — Решил стать половой тряпкой? — О семеро, иди куда шел. Хайтам снова взволнованно хмурится. Да что с ним — подходит ближе осторожно, стараясь не наступить на разметавшиеся по полу волосы — такое? — Ты пьян? — Я невнятно выразился, что ли? — глухо ворчит, активно пытаясь отползти в сторону. — Не пил я. Иди спать. Мне просто жарко. «Просто жарко настолько, что ты лёг спать в своей любимой рубашке на пол», — отстранённо думает Хайтам, присаживаясь на корточки. В голову закрадывается одна мысль. Жутко неприятная. Ужасная, на самом деле. Вечера в Сумеру — прохладные. Для тех, кто проводит на улице больше двух часов в одной рубашке — холодные. Для тех, кто спит на улице на земле в одной рубашке — ледяные. Хайтам цепляет пальцами подбородок, поворачивая Кави к себе лицом. Кладёт ладонь на лоб. Ещё больше хмурится. Какой же он, бездна его поглоти, горячий. Раскалённый. Пиро слаймы менее обжигающие. Если бы Хайтам умел паниковать, то, возможно, сейчас он бы уже бегал по квартире, схватившись за голову и просто молился, чтобы по его душу не пришли остальные архитекторы Сумеру за то, что он сгубил их любимого и обожаемого Кавеха. Кавех, к слову, морщится да слабо отбивается. — Молчи, ты, кажется, умираешь, — Хайтам пресекает возмущение соседа на корню. Пытается пресечь. — С каких пор тебе есть до этого дело? Уймись и дай мне поспать. Хайтам хмыкает, поднимаясь на ноги. Действительно, с каких пор? Снова бредёт на кухню, там на верхней полке точно оставались травы, которые передал Тигнари. Тогда ещё, давно, Хайтам не понял, с чего это лесной страж резко решил позаботиться об их здоровье? Точнее даже, не особо задумался, просто машинально принял лекарства. Теперь догадывается. Видимо, когда Кавех умотал в лес Авидья, чтобы поискать вдохновение среди природы, то нашёл там лишь боль в горле, температуру и насморк. А Тигнари, кажется, пришлось всё это лечить. Ясно, почему вдохновение так и не снизошло, а Кави вернулся домой хмурый и подбитый. И ведь ни слова Хайтаму не сказал. Достаёт с полки заветные травы. Благо, Тигнари — добрая душа — даже инструкцию написал. Почерк у него ровный, понятный, не то что у Кави: скошенные куда-то влево закорючки, периодически скачущие по строкам. Наводит микстуру. Ставит её на стол и снова бредёт к своему умирающему от жары соседу. — Кави, — складывает руки на груди, рассматривая его снизу вверх, — вставай. Лежит себе спокойно на полу и трясется. Стоп. Хайтам щурится — теперь ему холодно? — Кави. — Да что-о-о? — Вставай, говорю. — Не хочу. Секретарь роняет тяжелый вздох. Садится на корточки. Тянет руку к плечу. — Кави, — хмурится, притягивая его к себе, — хватит уже протирать собой пол. — Тебе какое дело? — Если ты умрёшь, мне придётся организовывать похороны. — М-м, — Кавех морщится, утыкаясь носом в плечо Хайтама. Самого бьёт мелкой дрожью, и всё равно упрямится. — А я думал, ты просто кинешь меня в ближайший мусорный бак. Секретарь вздыхает, поднимая Кави на ноги — последний как будто и не пытается вовсе. Виснет, в ногах заплетается, так ещё и ворчит. — Обязательно подумаю над твоим предложением, — фыркает, осторожно укладывая Кавеха на кровать. — Это не диван. — Ты очень наблюдательный. — Эй, отнеси меня на диван. — Угомонись. Сейчас приду. Путь до кухни и обратно занимает тридцать секунд, и, когда Хайтам возвращается, Кавех, которому это далось явно с трудом, уже не лежит — сидит на кровати. Видимо, пытается встать. Секретарь давит ему ладонью на плечо, не позволяя подняться. — Пей, — протягивает кружку. Кави окидывает мутным взглядом зеленоватую жижу в стакане. И выпивает её залпом. Вытирает губы, морщась. — Отравлено? — Крысиный яд. — Я так и знал. С губ срывается смешок. Ну конечно, знал и — рука ползёт к затылку, запутывается в светлых волосах — всё равно безропотно выпил. Конечно. — Скоро тебе полегчает. — Слышать от тебя такое страшно, — Кави задирает голову, рассматривая Хайтама снизу вверх. Взгляд мутный-мутный, сонный, едва полыхает привычным пламенем и совсем даже не искрится, ни злостью, ни радостью. Хайтам вздыхает и снова кладёт руку на лоб — Кавех блаженно прикрывает глаза, прижимаясь ближе. — Ложись спать. Плечи крупно подрагивают, да и зуб на зуб не попадает. — Ага. Я пойду на диван. — Ты слышишь плохо? Спать ложись, у тебя озноб. Кави ворчит под нос, злится почти даже, пока Хайтам расправляет постель и толкает туда своего соседа. — Скоро наступит конец, — пьяно наблюдает, как ему расстёгивают рубашку. Молча, пуговица за пуговицей. — Чего? — Тейвата, — приподнимается, помогая стащить с себя одежду. — Ты такой заботливый, мне страшно. Хайтаму тоже страшно — вздыхает, хватаясь за ремень на штанах. — Попридержи коней, — пытается возмутиться Кави, — мне и так нормально. — Вау, ты умеешь стесняться? — Да в бездну тебя. И просто закрывает глаза. Замолкает, всё ещё подрагивая от холода. Хлюпает носом — ну вот, насморк начался. И, когда Хайтам расправляется со всей одеждой и осторожно складывает её на тумбочке, закутывается в одеяло с головой и сворачивается в трясущийся от холода клубок. Секретарь осторожно садится на край кровати. Крутит на палец прядь золотистых волос, едва выглядывающую из-под одеяла. Снова вздыхает. — Я не специально забрал ключ. — Ого, ты оправдываешься? Закатывает глаза. Ну конечно, кто бы сомневался? Кавех и адекватный разговор? Много просите. Стягивает с себя одежду. Быстро, чтобы Кави не успел наговорить гадостей. Чтобы не передумать. Поднимает одеяло и- — Эй, что ты де- Горячими ладонями проводит по чужим плечам, согревая. Притягивает ближе к себе, утыкаясь носом в светлую макушку. — Всё, спи. — Я болею, — возражает, но — Хайтам усмехается — щекой припадает к груди, вслушиваясь в мерное сердцебиение, обвивает руками, прижимаясь ближе к теплу. — Ты потом заразишься и обвинишь меня во всех смертных грехах. Я о тебе заботиться не буду. — Да-да. Спи, больной. Кави недовольно хмурится больше для вида, задирая голову вверх, чтобы поймать спокойный взгляд Хайтама. Последний лишь снова роняет тихий смешок и осторожно, почти неощутимо целует его в лоб. — Ты всё это задумал, да? — Конечно, Кави, мне же делать больше нечего: наводить микстуры и носиться с тобой. — Поделом тебе. — Кави… — Сплю-сплю. Кожей чувствует расплывающуюся улыбку — ни едкую, ни ехидную, ни саркастичную. Блаженную. Дыхание выравнивается. Хайтам отключает свет ночника и притягивает Кави ближе к себе, задумчиво поглаживая ладонью светлую макушку. За окном глубокая ночь шелестит густой листвой и сгущается тёмными красками между деревьев. На тумбочке переливаются под лунным светом два ключа. Надо бы сделать третий. На всякий случай. Хайтам постоянно забывает о том, как на самом деле Кави дорог ему. И как иногда неприятно бывает от собственных поступков. Вздыхает, оставляя на макушке невесомый поцелуй — Кавех тихо бормочет что-то довольное под нос. Уголок губ невольно дёргается в улыбке. Но ничего. Теперь вспомнил. И поделом ему.