мы не можем жить без космоса

Если мы что-то подбрасываем вверх, то никуда, кроме как «вниз» оно упасть не может. Глупо ожидать, что подбрасываемый предмет зависнет в воздухе © конспект по фразеологии.

      Когда Нельсон появился у его дверей с кастрюлей на голове и спросил, похож ли он на космонавта, Генри успел последовательно подумать несколько вещей. «Нет, не похож». «Кажется, я схожу с ума». «Кто вообще использует «космонавт»?». (Последняя мысль к ряду рациональных не относилась, и молчание начинало становиться невежливым). — Который час? — наконец, спросил Генри.       Нельсон склонил голову в кастрюле, поднял запястье и гулко захихикал в свой «шлем». Генри вздохнул: — Проходи.       Нельсон покачал кастрюлей, выражая свое удивление, а потом все-таки зашел. Генри придержал его за плечо в опасной близости от косяка двери и не стал извиняться за беспорядок: он предположил, что кроме эмалированной кастрюльной стенки Нельсон пока что ничего не видел. Если и жаловаться на беспорядок, то самому Стивенсону — в своей же голове.       Впрочем, Нельсон не жаловался.       Когда он только появился в кампусе, все отмечали Хэллоуин. Нельсон должен был появиться на два месяца раньше и знать английский на два уровня лучше, но появился только в праздничную ночь и в первый же день застрял в лифте. Генри обнаружил его около полуночи по громким ругательствам на незнакомом языке — к тому времени Нельсон успел выбраться из лифта и порядком расстроиться. (Если бы Генри знал датский чуть лучше, он бы понял, как сильно).       На следующий день Нельсон постучался к нему в первый раз. Он держал в руках тыкву. — Сладость или гадость? — деловым тоном поинтересовался он. Не уловив ни нотки дружелюбия в его голосе, Генри вздохнул: — Не думаю, что у меня есть выбор, — так же серьезно отозвался он, а затем пояснил, — Поскольку гадость вы мне уже сделали.       И, пока Нельсон осмыслял сказанное, дверь перед его носом захлопнулась. Стивенсон аккуратно оставил тыкву у придверного коврика и решил, что Хэллоуин в Оксфорде не празднуют. На следующее утро Генри вляпался в размозженный дверью подарок и тоже порядком расстроился. (Если бы Нельсон в тот день проснулся чуть раньше, он бы понял, как сильно).       А если бы Генри уже тогда мог усмотреть в его появлениях закономерность, он бы ожидал индейку на День Благодарения (хотя благодарить в Британии было некого и не за что), но вместо индейки он получил письмо. Нельсон извинялся — точнее, Генри думал, что он извинялся.       В первой части сложенного вчетверо листка Нельсону вздумалось представиться (что было полезно), пересказать свою биографию (что полезным уже не было, но объясняло его деловой тон и путаницу из традиций в голове) и исповедоваться в своих комплексах. Генри уже хотел отдать письмо кому-нибудь с психологического отделения, когда Стивенсон, наконец, перешел к извинениям. Он извинялся сумбурно и за все подряд: за ночные ругательства (историю с неработающим лифтом он решил не приводить), за тыкву и за то, что написал это письмо только сейчас.       Генри так и подмывало съязвить, что только сейчас Нельсон выучил английский, но язвить было некому. Подумав, он проделал с листком несколько манипуляций, сложил письмо тем же образом и подсунул обратно.       «Пообщались» — саркастически вздохнул Нельсон, увидев свое же письмо на полу. А когда развернул его, то сначала с минуту рассматривал собственный почерк, а затем вдруг рассмеялся. Пообщались: Генри исправил ошибки. На небольшом кусочке свободного места в углу листа красовалось «Неплохо».       Нельсон мог бы обидеться. Вообще-то, он бы обиделся, но за месяц в кампусе друзей у него не прибавилось — и слава тем богам, в которых Стивенсон не верил, что в осязаемом мире числа не могли уходить в минус. Нельсон побывал на нескольких вечеринках, пару раз опозорил высокий статус Оксфордского студента, явившись на лекции с больной головой и в свитере наизнанку, а потом и вовсе перестал открывать дверь случайным гостям.       С тех пор он даже начал понимать Генри. Но под Рождество все равно пришел.       (Дело было не в том, что Нельсону не хотелось уезжать на каникулы — и даже не в том, что последние дни он провел за горой учебников, а о Рождестве вспомнил лишь потому, что приложение-календарь прислало ему уведомление. Если бы кто-нибудь прямо спросил Нельсона обо всем этом, он бы ответил, что это полная чушь. Он просто хотел быть дружелюбным. Дружелюбным, да.)       Нельсон простоял под дверью добрых пять минут с рождественским венком в руках и уже собирался уходить, когда Генри открыл. Наверное, приложения-календаря у него в телефоне не было. — Это что? — вместо приветствия спросил он. В последний раз Генри заговаривал со своим соседом так давно, что английский Нельсона тут же рухнул на несколько уровней вниз и стал держаться исключительно на их общем с датским предке. — Э…э…adventskrans, — проговорил Стивенсон и ожидал, что дверь перед ним захлопнется. Он уже готовился поставить венок у коврика и уйти, как Генри вдруг вытащил неведомый «эвентскранс» из его рук. — Спасибо.       Заготовленное «с рождеством» Нельсон все-таки выпалил уже в закрытую дверь.       Генри, который уже начал усматривать закономерность, с забавным любопытством ожидал, что в следующий раз они встретятся в новогоднюю ночь. Тот самый рождественский венок Картер сунул куда-то в ящик стола, весь вечер колол о него руки, а потом все-таки вытащил и долго рассматривал пластиковые шишки и припорошенные искусственным снегом ягоды клюквы.       До двадцать шестого декабря о Нельсоне Генри не слышал.       А через три дня в его дверь постучался Йенс, по обыкновению подняв такой шум, что обычно не поддающийся панике Картер подумал, что в кампусе начался пожар. Йенс презентовал ему потрепанный учебник по теологии (он выбирал самые странные семинары, руководствуясь принципом «бери от жизни всё») и не иначе как рождественским чудом уговорил Генри выйти и отпраздновать «с ними».       Картер опасливо высунулся из комнаты, чтобы увидеть, не галлюцинировал ли его друг (судя по голосу, он пришел один) — и это стало ошибкой.       Возвращаясь в кампус под утро, он обнаружил на ступенях Нельсона, закутанного в огромный красный шарф. Красный нос и такие же щеки придавали ему сходство не то с карикатурными пьяницами, не то с оленем Рудольфом.       Генри хотел пройти мимо, и Нельсон безучастно пересел на одну ступеньку подальше, чтобы позволить ему это сделать, но вдруг Картер остановился. — Алкоголь — это депрессант, — негромко проговорил Генри. — Что? — глухо буркнул Нельсон сквозь шарф. Картер проанализировал собственные слова, пытаясь понять, значение какого из них осталось для скандинава загадкой. — Пить нужно от радости, а не от горя, вот, что, — наконец, хмыкнул он, решив, что непонятным осталось слово «депрессант». — Почему вы думаете, что я пью? — вдруг рассмеялся Нельсон, — Может, я захотел посмотреть на звезды.       Тогда Генри крепко взял его за плечи и одним движением отлепил от ступенек и поставил на ноги. Нельсон пошатнулся и крепче зарылся носом в шарф.       Спящий кампус был непривычно тихим. Их шаги гулко отдавались в коридорах; Генри, придерживая Нельсона за плечо, протащил его к лифту и впихнул внутрь, невзирая на приглушенные возражения из-под шарфа. Лифт выдал несколько нот «Джингл беллс» и намертво застрял между вторым и третьим этажом. — А я говорил вам, — буркнул Нельсон в ответ на произнесенные одними губами ругательства. — Говорили бы громче, — огрызнулся Генри. — У вас нет клаустрофобии? — У вас нет мозгов, и я сейчас не спрашиваю, а утверждаю. — Если бы у вас была клаустрофобия, — задумчиво проговорил Нельсон, а потом рассудил, что условные предложения ему сейчас не под силу.       Подумав, он опустился на пол и порылся в карманах, отыскивая подарочного вида бутылку виски. Подарочным в ней был ее размер и пышный рождественский бант на горлышке. Генри молча наблюдал за этим перформансом. Вслед за бутылкой из кармана выпало что-то, напоминавшее плюшевый комок. Нельсон потянулся подобрать, но Картер схватил это первым.       Маленький фетровый тролль выглядывал из-за фетровой елки. Тролль больше походил на картофелину, а фетровая елочка — на листок конопли.       Заранее пожалев о собственных действиях, Генри присел перед мрачнее тучи Нельсоном на корточки, мягко вынул из его рук бутылку и показал ему конопляно-картофельный шедевр. — Ну, а это что у нас такое?       Они говорили, пока их не вытащили из лифта: Нельсон, сбиваясь на датский, объяснил, что тролля и елку из фетра ему дарила мать каждый Новый год, будто отказываясь признавать, что ее сын давно вырос. Она называла это «семейной традицией». Нельсон называл это ежегодной поркой — картофельные тролли и конопляные елки преследовали его с тех пор, как он решил уехать. Иногда они сопровождались письмами — или письма сопровождались троллями? — которые Нельсон выбрасывал, не читая.       Стивенсон рассказал о том, как застрял в этом же самом лифте в свой первый день. Как однажды попал на какую-то вечеринку, где никто его не понимал. Как впервые напился так, что уснул в чьей-то чужой комнате. Как боялся вылететь отсюда, потому что тогда — тролль, елка, ende. Когда их вытащили из лифта, Нельсон успел протрезветь (хотя ожидал, что от тепла только развезет сильнее). У дверей двух их комнат он замялся и вдруг впихнул фетровую елку в руки Генри. «Я бы все равно его выкинул».       Картер хотел сказать «вы думаете, что я поступлю по-другому?», но на этот раз Нельсон закрыл дверь первым.       На Новый год он пришел с чем-то, напоминавшим пирамидку, в своих руках. — Kransekage, — презентовал он свое творение вместо приветствия. Генри подмывало спросить, нет ли у него случайно амнезии.       А после выяснилось, что название пирога никак не переводилось на английский. Еще выяснилось, что комната Нельсона похожа на творческий бардак, если бы он занимался хоть каким-то творчеством. А еще — что он переводил конспекты на датский, а свои эссе — на английский, чтобы лучше запоминать, и что из-за этого спал он примерно столько же, по нельсоновым словам, сколько спят морские ежи. (Если Генри правильно помнил, морские ежи не спали совсем).       Еще выяснилось, что, если не выключить духовку вовремя, то сработает пожарная сигнализация, и можно впервые лицезреть некоторые необычные вещи. Генри впервые лицезрел Йенса в оксфордском свитере и трусах, а Нельсон впервые лицезрел, как Генри смеялся. Несмотря на увещевания с двух сторон сразу (Йенс присоединился ко всеобщему веселью — комплексами он не страдал, а трусами с розовыми единорогами даже гордился), он все-таки почувствовал себя виноватым.       Еще пару недель после нового года Йенс появлялся на пороге с пространными фразами и до того достал Генри, что они едва не перестали быть друзьями. Заслышав знакомые шаги в холле еще один раз, Картер собирался распахнуть дверь и, не стесняясь, высказать все, что он думал, но шаги вдруг остановились у комнаты Нельсона.       Генри выдохнул с облегчением и начисто об этом забыл.       И вот теперь Стивенсон явился к Генри с кастрюлей на голове в середине февраля. Нет, они и до этого общались, разумеется, если общением можно считать то, что после происшествия с пожарной сигнализацией Генри начал с ним здороваться.       Картер помог Нельсону нащупать стул, сам уселся напротив и сложил руки на коленях, размышляя о том, какой вопрос будет наиболее вежливым. Нельсон из-под кастрюли мог видеть только кончики своих пушистых носков с оленями. Генри издал что-то среднее между кашлем и хмыканьем. — Гм, — наконец, проговорил он. Если у Нельсона в голове был беспорядок, то у него ситуация больше походила на перекати-поле, — На что жалуетесь?       Стивенсон расхохотался так, что ему показалось, что он оглох. Эхо в кастрюле было изумительным; может, именно из-за этого он не услышал, что Генри тоже смеялся. — Сними это, пожалуйста, — выдавил Нельсон, когда в ушах перестало звенеть. — А я могу спросить, как ты вообще оказался в такой ситуации? — Картер поднялся со стула и потянул за ручки. Кастрюля сидела крепко.       Нельсон сдавленно пискнул, когда Генри потянул сильнее, и перевел дыхание: — Мне было интересно… Ай! — Интересно — что? — не обратив внимание на очередной писк, Картер дернул за ручки. Нельсон помотал «космическим шлемом» и кое-как вывернулся из-под его рук, — Как выглядит посуда изнутри? — Генри потянулся к ручкам, но Нельсон, похоже, приноровился, и снова увернулся, — Ради всего святого, терпи! Ты хочешь таким до конца своей жизни остаться?       Нельсон зашипел, но ничего не ответил. Шипение, отраженное кастрюлей, звучало угрожающе. — Мне было интересно, что еще мне нужно вытворить, чтобы ты, наконец, обратил, — Стивенсон делал паузы через каждое слово — Генри в это время боролся с кастрюлей, — На меня… — он схватился за спинку стула, — Внимание!       Кастрюля поддалась. Генри от неожиданности сделал два быстрых шага в сторону и повалился на свою кровать с ней в руках. Нельсон был растрепанным, красным и злым. — Внимание. Да, — он потер щеку, на которой уже намечалась большая ссадина, и, помедлив, добавил: — Спасибо.       Стивенсон поднялся со стула и протянул руку. Генри посмотрел на него, потом на кастрюлю: кажется, беспорядок в голове оказался заразным. Еще и воздушно-капельным, кажется, передавался. «Кастрюлю верни, пожалуйста» — со вздохом попросил Нельсон, сам забрал её из чужих рук и ушел, хлопнув дверью.       Через полчаса Генри постучался, чтобы саркастически спросить, что был сегодня за праздник. Он предполагал, что ему придется объяснять Нельсонову закономерность приходить только в какие-то знаменательные даты, но тот смерил его долгим взглядом и небрежно пожал плечами. «Мой день рождения».       После летних экзаменов Генри показал, как можно пробраться на крышу кампуса, чтобы посмотреть на звезды. Нельсон лез за ним по узкой пожарной лестнице, цепляясь за ржавые ступеньки — он не заметил, как на середине пути начал что-то насвистывать. «Lon-don-bridge-is-fal-ling-down» — на каждый слог Стивенсон преодолевал по ступеньке. Генри обернулся всего один раз, думая, что его раздраженного взгляда будет достаточно, но свистеть Нельсон не перестал.       «Falling down, falling down» — поселилось у него в голове. Глупая песенка не давала покоя даже когда ступеньки закончились, и они вылезли на покатую крышу, пригибаясь, чтобы не увидел никто с земли. Нельсон умостился на черепице, подвернув под себя длинные ноги. — Знаешь, мне всегда было интересно, — протянул Стивенсон, пытаясь опереться на локти и не уехать с крыши. Генри предусмотрительно придержал его за воротник, — Почему лондонский мост падает вниз? — М? — содержательно отозвался Картер. Нельсон имел удивительную способность огорошивать его самыми неожиданными способами. (Кастрюлю и космонавта пока что переплюнуть было сложно). — Ну, вниз, да. Просто куда еще ему падать? — Нельсон повернулся к нему с таким видом, как будто этот вопрос занимал его больше, чем что угодно другое на свете, — Трудно представить, что что-то будет падать вверх. Или вбок. Или… — Или экзамены довели тебя до временного помешательства, — вздохнул Генри. Объяснять нюансы английских идиоматических сочетаний ему совершенно не хотелось. Звезды были слишком красивыми, крыша — слишком теплой, и Картер против воли вытянулся на черепице, ощущая, как она нагрелась за день, — Ты действительно надел кастрюлю на голову, чтобы стать космонавтом?       На этот раз удивился Нельсон. А затем засмеялся: мелодично и тихо. — Вообще-то, да. Мне было шесть лет и мне очень нравились звезды, — он улыбнулся и прикрыл глаза, вспоминая, как явился в таком виде в общую гостиную, — Дома была только няня, но, знаешь, она очень впечатлилась, да. — Как думаешь, я на нее похож? — ухмыльнулся Генри, — Понимаешь ли, только в таком случае я могу представить, почему ты решил, что это произведет впечатление и на меня.       Нельсон передернул плечами: — У меня кончились праздники, средства и терпение. Может, с кастрюлей на голове я бы понравился тебе больше, — он на секунду смутился, отвел глаза, а потом объяснил: — Йенс подсказал. Он назвал тебя, — Нельсон покопался в памяти, — Придурком с трудностями со зрением. Кажется. Но звучало вежливо, да.       Когда Картер не ответил, Нельсон лег на крышу и снова принялся насвистывать. Генри смотрел на него достаточно долго, чтобы это стало неуместным, но Стивенсон не утихал со своим лондонским мостом. Не утихал до того, что Генри вздохнул и подумал: настал его черед «производить впечатление».       Когда Стивенсон прервался, чтобы вытащить из кармана яблоко и подкинуть его вверх, подтверждая свою теорию о гравитации, Генри решительно пихнул его в плечо и…       И яблоко зависло в воздухе.             London bridge is falling down,       falling down, down.