свобода

Хорошо, однако, в Петербурге, думал Достоевский, стоя перед зеркалом. На него смотрел человек, мужчина в очень короткой кофточке, снятой, наверное, с какой-то маленькой девочки, и в точно такой же короткой юбчонке. В общем совершенно не типичный для него образ. Фёдор повернулся вокруг своей оси, посматривая в зеркало. Волосы лежали совершенно беспорядочно — некоторые пряди выбивались из общей копны, уложенной гелем. — Бред какой-то, — шепнул он сам себе. Слишком мило, он вам, что софт-бой какой-то? Образ не спасали и высокие ботинки Доктор Мартинс, купленные Иваном несколько дней назад, и цепи на его груди. Ну нет! Это точно никуда не годится! Достоевский мысленно проклинал Гоголя — это он выбирает им наряды для выступлений. Но если в прошлом месяце, когда их группа «Крысы мертвого дома» давала тур по Японии (почему-то именно в этой стране Крысы произвели фурор), он одевал их в более менее обычную одежду, а кое-где и любимую по-тамашнему Дос-куном, шапку-ушанку, то в России это был просто ужас. Федор не знал, что делать. Как же хорошо, что он сейчас один в гримерке, иначе бы точно кому-нибудь понадобился доктор. Даже не считая того факта, что он не умеет драться от слова совсем. Он ощущал ярую злобу на Гоголя, которая была в тысячу раз больше его обычной злости на этого мудилу. Нисколько не медля, Федор взял ножницы и изрезал кофту до такой степени, что она превратилась в куски ткани, бесцельно свисавшие по его телу. Федор ухмыльнулся. Так, по крайней мере, стало немного лучше. — Ёбушки-воробушки, Федя, ты чего это? — вытаращил на Достоевского свои разные глаза только что вошедший в гримерку Николай. — Это ты мне скажи, — уже без ухмылки уставился на него Фёдор, — я что, по-твоему один из этих модных недо-певцов, которые хотят только славы и денег? Нахрена мне эти цепи и кофта, как у дед-садовцев? Николай сначала хотел возразить, что не все, что модно — плохо, и они делают только то, что хотят, а на этом концерте они хотят одеваться в юбки и милые кофточки. Он думал пояснить, что в этом и заключается их свобода. В том, чтобы не следовать никаким правилам — в том числе правилу «модно=плохо». — Ты, вроде, говоришь, что панк, — продолжал Федор, — а потом заставляешь меня одеваться, как… — А может, ты хочешь, — Николай сделал характерное движение языком, приглашая Федю уединиться, — по-быстрому? — Как же ты бесишь, — выдохнул Достоевский и услышал, как Сигма, их барабанщик, зовет их, говоря, что пора на сцену. Если честно, Федор не против был расслабиться с Гоголем, но в то же время, он все еще был на него зол — ответа ведь от него не последовало. Говоря прямо, он и так знал, что Коля ответит ему: «в этом выражается наша свобода — мы не подчиняемся общественному мнению. Это и есть настоящий панк» и так далее, и такой ответ Достоевского не устраивал. — Федор, пора, — сказал их бестолковый менеджер Иван, давая гитару ему в руки. Федор её принял и, совсем не зная, что делать, просто сдернул юбку. Он остался в одних латексных трусах. Латексных, потому что Гоголю очень нравилась их текстура — по ним было удобно водить языком. В зале не было большого количества людей — никто и не ожидал, что их будет много. В Японии было не больше, но никого это не смущало, в первую очередь им было интересно посетить другую страну, а уже потом стать там известными. Без лишних слов они сразу же начали исполнять свою музыку. На сегодня было запланировано девять песен. Гоголь просто терпеть не мог это слово: «запланировано», и каждый раз умолял исполнять песни по тому порядку, который они захотят уже непосредственно стоя на сцене, а Достоевский возражал, и они с Гончаровым составляли такой распорядок, чтобы он не повторялся хотя бы несколько концертов. А иногда и вовсе не говорили Николаю, что такое расписание существует. Первая песня началась с небольшого гитарного соло Гоголя, затем к нему присоединился Сигма, задавая ритм, и немного туповатый Пушкин со своей бас-гитарой. Затем, буквально через несколько секунд, на гитаре стал играть и Достоевский, одновременно с этим запевая. Слушатели, казалось, не замечали в каком виде перед ними пристал Федор и насколько он отличается от других Крыс. Гоголь был в точно такой же юбке, в какой должен был быть Дост, но он был с полностью оголенным торсом, где маркером было выведено слово «свобода». А сзади него был длинный плащ. Только коса никак не изменилась. Да, все-таки он был красив. Александр и Сигма тоже были в юбках. Но Пушкин был в длинной, потому что стеснялся своего веса. Гоголь безуспешно объяснял ему, что стесняться себя есть ничто иное, как ограничение своей же собственной свободы. Так и прошли все девять треков. Гоголь уже успел несколько раз показать залу свой зад, на что Федор лишь закатывал глаза. И в этот момент Достоевский начал играть ноты, не знакомые Николаю. Он заключил, что это не их песня и уставился на него с искоркой в глазах. — Под фонарем растаял снежок, он так одинок… — запел Фёдор, — В руках телефон, и я жду звонок… Он продолжал петь, а Гоголь продолжал радоваться, что наконец смог добиться своего, и теперь группа играет что-то импровизационное. — Ведь я прошу лишь одного: — шепнул в микрофон Дост, а затем продолжил громко, к нему подключились ударные и бас, — Коля, Коля, трахни меня… Гоголь рассмеялся во всё горло и запрыгал по сцене. Зрители начали гоготать невпопад так, что вокалиста почти не было слышно. — Коля, ты моя вселенная, я не могу без тебя, — пел он серьезно, — я хочу, хочу тебя, Коля-а-а…