Песнь об Ахилле

Когда Егор зашёл в раздевалку, Артём дремал, растянувшись на сдвинутых прямо посреди комнаты скамейках. Ногами к двери, под головой свернутая олимпийка, морщинка на переносице разгладилась, левая рука свесилась на пол. Вечерний лёд только надвигался, поэтому Егор позволил себе замереть на несколько минут, просто разглядывая. Не то чтобы обычно он был обделён такой возможностью — едва ли за месяц набегал десяток рабочих часов, которые они проводили порознь. В остальные можно и смотреть, и прикасаться вдоволь, но там всё же приходилось прикладывать усилие для ранжирования мыслей. Как будто то же самое похлопывание по спине или тычок локтем считались бы окружающими иначе, если бы были сделаны с иным внутренним намерением — не как часть шутливого взаимодействия, а от постоянного фоново присутствовавшего желания находиться в чужом личном пространстве. Кажется, Егор никогда раньше так остро не чувствовал собственное тело и притяжение (тепло, запах, а тактильные ощущения через разные тренировочные кофты — совсем разные) к чужому. Началось с того, что они оказались взаимно очень рады близкому по весо-ростовым характеристикам партнёру на катке. Сам он вытянулся раньше большинства ровесников, сохранив после этого рывка ещё довольно юношеское, не основательное телосложение. Артём вообще будто узнал о тайном призе за статус самого высокого одиночника страны и не собирался его упускать, хотя сопоставимыми с ним по навыкам на тренировочном льду долгое время были только девочки, Катя и Стася. А даже если не прыгать параллельные, что без сомнения весело, делать некоторые задания в паре, да просто посматривать на выполнение того же самого кем-то похожим, довольно успокаивающе. Особенно когда приходишь к четвёртому тренеру за сезон. Егор убеждал себя, что это исключительно обман зрения и сознания, но ему казалось, будто с четвертого этапа ЮГП он видел в зеркале хореографического зала всё сильнее и сильнее горбившуюся спину, хотя и старался держать её как никогда прямо. Только к лету он внезапно заметил приятное ощущение мягкого потягивания грудных мышц после разминки, пришедшее взамен тугому натяжению при раскрытии, сопровождавшему начало каждой тренировки, из-за которого приходилось постоянно прилагать небольшое осознанное усилие для доведения плечей. Через несколько дней на танцах Артёма попросили обратить внимание на положение плеч и лопаток Егора. Ощущалось это словно медовый компресс от кашля в детстве — немного некомфортно, хотелось норовисто поводить лопатками, чтобы зашуршал приклеенный сверху целлофан, но расползавшееся тепло всё компенсировало. Тогда главной темой уже стали новые программы. При всей перспективности, оставлять поставленные в прошлом сезоне в первозданном виде не хотелось — слишком много ярких воспоминаний, без которых он бы с удовольствием прожил. Но что взамен? У Артёма таких метаний не наблюдалось. — Короткую точно оставить, произволку — точно поменять! — уверенно постановил он, гревшись на редком в этом июне солнышке. — Главное написать Матвею, сверить планы. Пожалеем пацанов, у них шутки про одинаковую музыку в прошлый раз довольно быстро кончились. Егор не смог сдержать улыбку. Он бы не назвал себя малообщительным, скорее просто любителем сделать сложное лицо под настроение, а социальность Артёма ему скорее нравилась. — Уже думал о какой-то музыке? — Ну так, есть несколько вариантов, — неопределённо пожал плечами Артём. — Недавно обсуждали кино того же периода, что и «Дом летающих кинжалов». Ну, который у меня в короткой. Есть там пара прикольных вариантов с годными саундтреками, пока не заезженными. А ты? — Вообще не знаю пока. Мне нравится мелодичное, но хочется что-то сильное, запоминающееся. Не условную бондиану, бряцанье доспехов или прямо девчачьи переливы. — Не думал тогда скатать кого-то конкретного, понадёргав музыки из разных источников? — Думаю, так мне пока точно перепадут только те самые хрустальные переливы, — Егор показал пальцами в воздухе кавычки, — ещё и с байроническими страданиями во все поля, как вариант. Ну знаешь, вот эти «какое одухотворённое лицо», «всё ещё как тростиночка», спасибо хоть не «ноги как у аиста». Артём искренне рассмеялся от попыток в восторженно-заунывные интонации, запрокинув голову. Это выглядело так очаровательно, что Егор целенаправленно смазал звенящую чёткость момента в своем восприятии, ткнув Артёма локтем под рёбра. Тот ловко увернулся, поймав его самого за плечи, и притянул к себе. — Хорош, настрадался, — длинная ладонь с широким запястьем взъерошила волосы, снова отросшую чёлку. — Мартин классно ставит, если что-то уже нравится — принеси ей, подумаете вместе, она точно что-нибудь предложит. Не пропадёшь, придумаете! Егор не хочет пропадать. Егор хочет кататься, хочет выходить на соревнования без парализующего ощущения шага в пропасть, хочет шутить про «накатаем и пойдем утирать нос в мужском парном Диме с Марком!». Хочет быть живым и нужным. Когда на катке впервые включают черновую версию музыки для новой произвольной Артёма, Егор чувствует пробегающие по предплечьям мурашки. Не сказать, что она какая-то уникальная: в ней нет едва выносимого напряжения Болеро, которому нельзя позволять ускорить себя, или пульсирующего нерва, которым отличается Кармина Бурана, даже претензии, ставшей неотъемлемой частью саундтрека Гладиатора. В ней нет как усложняющей эффектной красоты, но также нет и чего-то надуманного, даже бой в центральной части сознание классифицирует как нечто среднее между ударами в те самые барабаны для марша на поле боя и звучным сердцебиением сконцентрированного человека. А в финальном нарастании Егор видит как наяву раскатистые шаги по центральной линии катка, слайды, вращение наотмашь. Это хорошо, это так подходит Артёму, о чём он незамедлительно сообщает после тренировки. Если честно, Егор сначала не очень понял выбор темы произвольной. Он посмотрел фильм, который стал отправной точкой задумки, и оказался в некотором замешательстве от высоких оценок на кинопоиске: казалось, что все эти замедленные общие планы столкновения длиннющих рядов пеших войнов нагнетают атмосферу вокруг сильно преувеличенного конфликта. И всё какое-то пластмассовое, лощёное, «голливудское», без той пламенеющей энергии и страсти к жизни, характерной для античности, о которой даже он имел какое-никакое представление. Просто образ Ахиллеса как героя кратких выжимок из эпоса оказался более интригующим, чем две трети фильма. Идея выбора между долгой, спокойной, но безвестной жизнью и краткой, но максимально насыщенной и овеянной славой, очень резонировала в сознании Егора с тем, чем они занимались. Вечный выбор между «вдарить изо всех сил, если идёт, пока не падёшь под тяжестью хрони и микротравм» и «быть безвестным статистом на кубках мёртвых дедов», между которыми проглядывала узенькая дорожка для тех, у кого случалась одновременно долгая карьера, популярность и существенные достижения. Будет ли у него самого теперь подход к этой тропинке? Будет ли у Артёма? Если слишком часто думать об этом, а не катать, пусть и Ахиллеса, то уж точно не будет. К тренировкам у Волкова относились без фанатизма, но основательно. Видимо, общая атмосфера действительно влияла, поэтому Егор начал сам довольно тщательно тянуться вечерами дома, чем обычно пренебрегал. Просто принять горизонтальное положение в надежде, что мышцы как-нибудь сами справятся с нагрузкой, всё ещё было заманчиво, поэтому сначала он включал музыку в наушниках. Но остатки дневной энергии к вечеру переходили в какую-то раздражительность, заставляя постоянно касаться наушника для перехода к следующему, следующему, ещё одному треку, потому что всё какое-то не то. Выходом стали короткие аудиокниги, в чём Егор сам бы себя никогда не заподозрил: там некуда было мотать, концентрация на голосе, взамен совсем скучной только на дыхании, присутствовала, потом и заснуть под них можно. Когда предложка приложения подкинула в выборке по часто прослушиваемому чтецу книгу, в названии которой упоминался Ахилл, Егор счёл это неизбежностью и ткнул в воспроизведение, не глядя на содержание. Начиналось всё с вполне подходившей настроению приключенческой истории с заходом издалека, на следующий день он морщился от описания непреднамеренного убийства — хоть и не подробного, но какого-то очень осязаемого. А теперь лежал в темноте, глядя в потолок не видящим взглядом, с концентрировавшимся в груди жжением. То, что автор вложила в рассказ Патрокла, оказалось ему прекрасно знакомо и до сих пор не получило имени то ли от незнания, то ли от затаённого страха узнавания. …И пока мы плавали, играли или разговаривали, на меня то и дело накатывало какое-то чувство. Оно вскипало в груди, захлестывало с ног до головы – почти как страх. Почти как слёзы, до того быстро оно появлялось. Но, в отличие от слёз или страха, оно было парящим, а не давящим, радостным, а не унылым. Мне и до этого случалось знать довольство – краткими урывками, когда я предавался одиноким развлечениям: швырял скакавшие по воде камушки, играл в кости, грезил. Но, по правде сказать, тогда дело было не в том, что я чувствовал, а в том, чего не чувствовал, ведь только тогда страх отступал – когда рядом не было ни отца, ни мальчишек. Я был не голоден, не был болен, не хотел спать. Это же чувство было совсем иным. Я вдруг понимал, что улыбаюсь во весь рот, да так, что ныли щёки, по голове начинали бегать мурашки, и мне казалось, что ещё немного – и волосы взлетят в воздух. Язык, упиваясь свободой, переставал меня слушаться. Я говорил с ним – ещё, ещё и ещё. Больше можно было не бояться сказать лишнего. Больше можно было не бояться, что я слишком тощий или слишком медленный. Ещё, ещё и ещё! Я научил его швырять камушки, а он меня – вырезать фигурки из дерева. Я чувствовал каждый нерв в своем теле, каждое дуновение ветра на коже. Меня больше не заботило, что я проигрывал, когда мы бегали наперегонки, проигрывал, когда мы плавали к скалам, проигрывал, когда мы метали копья или швыряли камушки у воды. Уступить такой красоте – что ж тут позорного? Мне хватало того, что я видел, как он побеждал, видел, как мелькают в вихре песка его стопы, как вздымаются и опадают его плечи, рассекающие соль. Мне этого хватало... Яркие, радостные всплески на пустом месте, заострявшийся фокус на незначительных деталях, радость от праздного разговора и комфорт молчания, соперничество, при котором честно стараешься изо всех сил, но не разочаровываешься в себе, если не сделал лучше другого — это и есть любовь? Правда? Всё это время ему просто казалось, что Артём — ну, вот такой. Невозможно к нему иначе относиться. Если бы Егора попросили описать Артёма без формальных характеристик, то он бы сказал, что тот «человек, рядом с которым все рады сидеть в столовой» или нечто подобное. Казалось, что почти все расположены к нему по умолчанию из-за здоровой простоты и искренности, вот и он сам тоже. Ведь для него, кроме прочего, есть ещё и «сейчас сам покажу, где, Александр Сергеевич!» на первых порах, сдавленные ругательства и звонкий смех в полутьме зала, куда договорились пойти сыграть в контру, пока тренировки в лайтовом режиме, привычка утыкаться лбом в плечо или тесно приваливаться к боку, когда они в рамках разумного валяли дурака в конце тренировки. Это факты, а что за этим, в области… иррационального? Книга закончилась так, как он и представлял древнегреческую трагичность: после вспышки сильного чувства неизбежна война, смерть и намёк на счастливый конец в посмертии. Чувство драмы тогда было ещё хлеще, чем у юниорок в воздушных платьях, изгибавших брови до глубоких заломов на лбу. А фоновое присутствие того самого чувства, буквально физического ощущения одновременной невесомости и небывалого комфорта сознания в собственном теле, не проходило. В те моменты, когда Егору удавалось взглянуть как бы со стороны, то он с облегчением отмечал: в их взаимодействии ничего особо не изменилось с конца весны, он сам не стал неприятно-навязчивым, а Артём отстранённым. Проблема заключалась в том, что точка отсчета для отслеживания изменений у них оказалась довольно особенной. Например, они всё также обедали вместе, часто только вдвоём. Или не расходились сразу вечером, идя до рассадки на разный транспорт крайне неспешно, будто все затрагиваемые в разговоре предметы не могли подождать до завтрашнего перерыва, утра или хотя бы голосового в телеграме (конечно могли, но Артём так щедро делился всем, не ответить взаимностью было невозможно). Каких-то шуток, понятных только им двоим, становилось всё больше. Это просто происходило, так легко и естественно, как снова ощущать лёд под лезвием в первый рабочий день после выходного. Егор ничего не мог поделать с собой, знание об общепринятом имени этого чувства, облегчавшего будто и голову, и ноги разом, не оказалось достаточным аргументом в пользу поддержания ощутимой, подчёркнуто приятельской дистанции. А как-то даже поймал себя на мысли, что будь у него подруга или сестра-погодка, то только порадовался бы, встречайся она с таким парнем. Вот только сам он не девушка, поэтому не понимал, что делать со своим осознанием и вообще. В принципе, происходившее между ними вполне укладывалось в рассказы о периоде сближения, предшествующем встречанию, как в пересказе «очевидцев», так и нетфликсовсих сериалов про подростков. Но что дальше? С одной стороны, Егору и не хотелось ничего менять, установившейся легкости от доверительной близости казалось вполне достаточно — быть в близком круге, в закрепленных диалогах, в физическом личном пространстве. С другой стороны, он не представлял, что будет делать, если хотя бы часть этого исчезнет, когда Артём сойдётся гораздо ближе с кем-то из друзей или, тем более, начнёт встречаться с девушкой. Размышления о том, к каким последствиям могла привести попытка объясниться, не придавали сознанию ясности, причем рассмотрение вариантов как негативного, так и позитивного исхода. Егор с пониманием вспоминал Патрокла, который чувствовал так много, а всё равно отмалчивался или замирал в надежде. Совершенно дурацкие параллели, века прошли, а общество ни то чтобы продвинулось в решении такого рода проблем межличностных отношений. Большое упущение. Артём, которому необходимо было скинуть эскиз костюма к произволке вечером, не дожидаясь утренней тренировки, совсем не помогал. Декоративные элементы, отсылавшие к подвижным элементам и нашитым на ткань пластинам античных доспехов, правый рукав имитировал плечо панциря. Росчерк сетки - как напоминание о том, что даже полубожественное происхождение не даровало Ахиллу неуязвимости. Но больше всего внимание привлекал план покраса левого плеча: не в прямолинейный красный, которого можно было бы ожидать для истории про легендарного война, а градиентом от карминно-розового через охристо-оранжевый к медово-янтарному жёлтому. Именно такая цветовая ассоциация, по мнению Егора, подходила Артёму: закатное солнце, не опаляющий огонь, сияние и живительное тепло. Даже если причина в том, что «костюм к короткой уже и так чёрно-красный», именно так хорошо и правильно. В самодиагностике нашёлся один существенный минус: чтобы как-то оценивать своё поведение, приходилось чуть пристальнее наблюдать за всеми взаимодействиями. Прокручивая позднее их в голове, Егор регулярно натыкался на мелочи, которые давали некую смутную надежду. Он сам не мог точно сформулировать, какой именно природы. Вероятно, на то, что он значит для Артёма немного больше, чем остальные друзья и приятели по фигурному катанию. А их общение — особенное, просто особенное, без каких-то там уточнений. Потому что когда появлялись другие, даже вполне приятные люди, всё становилось не так — внезапное замешательство на пустом месте, меньше однозначного понимания и лёгкости. Например, как в самом конце августа, когда Александр Сергеевич отправил их со второй тренировки как «вменяемых совершеннолетних людей» самостоятельно осуществлять часть документооборота по себе между их не государственной школой, городской и общей федерациями. Все эти результаты медосмотров, заявки, взять подтверждающие бумажки для универа… Скучно, но неизбежно. Только в метро он обнаружил, что разрядил за первую половину дня телефон до слабеньких 43%, поэтому, пока тот заряжался от банки в рюкзаке, они слушали плейлист Артёма, подключив две пары наушников к его телефону. Егор даже немного пожалел об отмирании проводных наушников в ходе эволюции разъемов: если слушать музыку вместе хотя бы так оказалось приятно, то насколько бы это согревающее изнутри ощущение усилилось при осязаемом воплощении «вместе» хотя бы в виде тонкого белого проводка «капелек»? В конце их походов по обители бюрократии Артём увлечённо переписывался, а потом внезапно предложил пойти с ним, погулять с Ильёй и Валерой, которые обнаружились неподалёку. Первого Егор знал, второго — совсем посредственно, но отказываться и отказать язык не повернулся. Во-первых, Артём не просто ушел тусоваться, попрощавшись с ним, а уточнил, может ли придти не один. Пусть это и не приём в высшем обществе, конечно, ощущалось приятно. Во-вторых, было интересно посмотреть на Артёма вне довольно закрытого пространства тренировок, на которых они проводили большую часть времени. Возможно, это даже помогло бы обновить и усовершенствовать систему координат того самого «нормального дружеского» общения. Да и вечер на излете лета буквально манил провести время до неспешно сгущавшихся сумерек в праздном гулянии, даже если на завтрашнюю тренировку будет тяжеловато подниматься. Разговор клеился легче лёгкого, спасибо общему делу, которое задавало круг общения, ритм жизни, отчасти интересы вне льда. Хотя они, кроме Валеры, регулярно соревновались друг с другом, Егор не чувствовал неловкости или принужденности в разговоре о тёрках с новыми правилами или перспективах реабилитации Ильи. После напевов в уши и хождений по штабам, Егор даже не знал, отчего так в большей мере: то ли он сам несколько попустился, то ли стойкая средняя температура по больнице их вида способствовала. А может просто повезло собраться не «нагретыми» по теме достигаторства во имя его самого людьми. К тому моменту, когда обсудили получение водительских прав (Артём был в процессе и поспорил с Ильёй на поход в «мак-и-точка или как он там теперь» на сдачу города с первого раза), ремонт коньков и плюсы, минусы подводные камни сдачи сессии летом и переноса на осень (Валера не соблазнился попробовать второй вариант, хотя первый и лишил его отпуска), время подошло к тому, чтобы либо разойтись, либо договорить за ужином: «— В конце концов, среди нас человек в режиме восстановления! — Тогда докторской колбасы мне, будьте добры!». За столом тема вплотную подступавшего сезона вновь всплыла, перейдя от обсуждения последних релизов на музыку к программам. — Сначала как-то не очень, а сейчас мне уже всякая латина даже нравится, — признался Валера. — Есть в ней что-то. — Ты просто окончательно мутируешь из человека в танцора! — незамедлительно поддел Илья. — Что поделать, не у каждого есть возможность нотрдамы всем селом катать, — с шутливым обвинением ткнул в его сторону вилкой Валера. — За классику и двор, так-то, вот не надо! — А у нас тему ритма вообще задают, так что тоже не надо. — Можем тогда поспорить, сколько дуэтов возьмут запиканную Cardi B, пытаясь ввести ее в зал классики! Все засмеялись, даже Валера через фейспалм. Егор предпочел поддержать веселье, не участвуя в обсуждении напрямую, всё ещё несколько сомневаясь в новых программах и держа старые в голове про запас. — Ну посмотрим, как ваши коллективные греческие замуты зайдут, — продолжал Илья. — Глядишь, новый тренд зададите. — Заметь, мы в итоге выбрали не один саундтрек, хотя тоже могли! — не преминул подчеркнуть Артём. — Да уж конечно, — отмахнулся разошедшийся Илья. — Твой брать Валере было бы вообще не в тему, у него же никак без Василисы Прекрасной, куда её там пристраивать-то… Егор успел заметить боковым зрением, как замер над тарелкой расположившийся справа Артём. А когда поднял глаза, то сидевший прямо напротив него Валера повернулся к Илье и смотрел на него в упор совершенно уничтожающим взглядом. Сам Егор бы провалился от такого прямо в подвальные помещения под кафе, даже если их там не было, а Илья только поднял руки в примирительном жесте: — Понял, понял! Никаких дурацких подъёбов больше за этим столом! — Вот уж спасибо, — проворчал Валера, возвращаясь к своему кофе. Пусть и не сразу, но атмосфера выправилась, разговор пошёл без усилий, а там уже подошло время окончательно расходиться. — Извини, это не моё дело, — замялся по дороге к метро Егор, но всё же договорил, — Валера что ли встречается со своей партнёршей? — С Василисой? — переспросил Артём, чуть ни запнувшись на пустом месте от такого вопроса. — Нет, ты что, конечно нет! Егор кивнул и решил не продолжать расспросы, задвинув усилием воли так до конца и не понятую подначку в своём сознании. Удавалось только до отхода ко сну, вместо которого в голове начался кавардак из мыслей. Все они в итоге сводились к тому, что если неудачная шутка Ильи была про невозможность поставить читаемый танец с партнёршей про Ахиллеса (без переодевания в женское платье, как ехидно подсказывала память), то как к её предмету относился Артём? Оказалось, что Егору это крайне важно знать: даже не в надежде на что-то, а просто прояснить для себя, как будто обрести в этом некую индульгенцию на молчаливую сохранность всего им переживаемого без опасения задеть, обидеть. Но та реакция, которую он успел заметить, выглядела совершенно не читаемой. Прошла уже пара недель, а ощутимо проще Егору не становилось, скорее наоборот. И теперь он стоял у крайнего шкафчика, испытывая спокойствие просто от разглядывания лица спящего Артёма. Иногда ему искренне хотелось, чтобы удовольствие от просто дружеского общения не шло комплектом с изменением сердечного ритма от мурлыкающего «Егор Михалыч, жду ответа как соловей лета» в конце голосового сообщения или с необходимостью подкрепить выражение своих эмоций тактильно. Но он понимал, что механически, искусственно это не разделить, да и не хотелось уже расставаться насовсем с тем приятным ощущением, похожим на последствия большого глотка холодной газировки в жаркий день, которое появлялось от мелочей вроде выхода на лёд в одно время, когда почти дышите в затылок, снимая чехлы, остающиеся лежать рядом друг с другом у борта. Только теперь Егор начал отчасти понимать душевные метания книжных героев, хотя еще недавно казались скорее дурью, краткий пересказ которой нужно прочитать для успешного окончания школы. Заглушить на корню эти чувства в себе оказалось невозможно, высказать — тем более. Причём он догадывался, что в дальнейшем ничего проще не станет, скорее даже ещё сложнее и даже хуже, рубить в какую-то из сторон придётся, но… Наверное, это было даже больше попустительства самому себе и всем этим неизведанным ощущениям (шипучим и искрящимся, тягучим и теплым, щемящим и мягким) в груди, чем надежды на что-то. Хотя она, неизвестно откуда взявшаяся, тоже в итоге обнаруживалась, как притаившийся, распластавшись под пледом, котёнок. Артём поднял вверх левую руку и протянул, не открывая глаз, раскрытую ладонь в его сторону. Егор явственно ощутил, как сердце замерло, сжалось и резко выбросило больше крови. — Ты же спал вроде, — молчать представлялось бессмысленным. — Так, дремал. — Дверью разбудил? Извини. — Да нет… Я просто понял, что кто-то ещё здесь есть, а если тихий, то явно не Семён. Помоги подняться, лавки просто жесть, — Артём пошевелил пальцами, всё ещё распластавшись с закрытыми глазами. Егор подошел уже вполне спокойно, вложил руку в раскрытую ладонь и потянул наверх. — Давай, нас ждут великие дела и второй лёд. — Я понял, что меня разбудило, — сообщил Артём, запрокинув голову. — Я почувствовал чей-то взгляд, но это не тревожило настолько, чтобы хотелось быстрее просыпаться. Значит это точно ты. Сказанное звучало одновременно как слова полусонного человека и что-то невероятно серьезное, поэтому Егор смог заставить себя улыбнуться, но не более. Их руки всё ещё были соединены, он почувствовал мягкое прикосновение большого пальца к своим костяшкам — теплое, размеренное, почти не ощутимое. Такое, которое можно было и не заметить или сделать вид, что не заметил, если хочешь. Но для Егора в этот момент оно ощущалось явственно, как порез от проехавшейся по лезвию ладони без перчатки. — Мне бы не хотелось ничем тебя тревожить, правда. — Даже не могу представить, чем бы ты смог. Егор не понял, кто из них первый потянулся друг к другу свободными ладонями. В итоге они так и замерли: один стоя, второй всё ещё сидя на сдвинутых лавочках, сцепившись ладонями и просто глядя друг на друга. Очевидно, им уже следовало разойтись, переодеться, достать коньки и выдвигаться без опозданий. Но это означало, что кто-то первым должен отвести взгляд, разжать пальцы — это казалось таким сложным, почти невыносимым. Если это не по-настоящему, то будильник сработает всё равно, решил Егор. А если нет, то все нагоняи за опоздание и самые унылые задания на скольжение стоят того.