О ниточках и марионеточках

      Пасмурная погода Иназумы совсем не казалась странной. А вот розовые тона на кроне деревьев, тёплые дожди, непонятные орнаменты… И ещё куча деталей прекрасно подходили под обобщение словом «чуждый». Особенно для жителя самого холодного региона. Привыкший к продувающим всё тело ветрам, тёплый поток воздуха непривычно напрягал своей милостью.       Тарталья устало убрал со лба несколько непослушных рыжих прядей, в сотый раз оглядываясь по сторонам. Люди, люди, люди, бесперспективные жертвы для охотника вроде него. Улицы оживлённо гудели, а голубые глаза уже не так внимательно как раньше, искали эксцентричный наряд низкорослого юноши. Две птицы на крыше жались друг к другу, потираясь крыльями, и осторожно тыкались друг другу в шею, а проходящие мимо люди, что привлекали к себе хоть каплю внимания, терялись в толпе. Такие же, как и эти птицы. Улетят — не заметишь.       Медленно и внимательно, словно какая-то ищейка, Чайлд заглядывал чуть ли не за каждый угол Иназумы, пока не достиг конца города. Вымотанный, он шёл по какой-то архонтами забытой тропке с горы Ёго, хмурясь от долгой дороги. Конечно, не в первый раз, но и выносливость и силы не резиновые, хотя руинные создания рассыпались на части довольно быстро. Словно так Предвестник брал передышку. Что ж, в его стиле.       Резко, раздражённо выдыхая ещё через час, наконец юноша замечает человека за городом и храмом. Может, странник? Да и кто знать может наперёд? Подойдя к просто одетой девушке, кажущейся жрицей или хотя бы служащей в местном храме Наруками, Тарталья приветствует её. И стоило только получить ответ, как спрашивает интересующее:        — Не подскажете ли случаем места неподалёку, где при желании местному можно спрятаться? — обворожительно улыбаясь и учтиво наклоняя голову, Чайлд понимал, что девушке не было смысла отказывать. И та осознавала похожее, пусть и чуть настороженно. Слова красиво складывались в предложения, но если задуматься, звучали фальшиво. Попробуй — найди человека, который будет так выражаться.        — Хм, — на пару секунд задумавшись, продолжила, указывая на юго-запад. — Может, Арауми? Место заброшенное и в основном состоит из остатков былых времён, но там опасно. А другие на острове Наруками… Даже и не знаю. Хотя, кого вы ищете — тоже вопрос…       По крайней мере предположить иное место не представлялось возможным. Имение Камисато, конечно, вариант, но если кто-то скрывается, по словам рыжего юноши, то шанс появления там крайне мал. Именно в этом направлении двигались размышления девушки.       И Тарталья последовал по пути её мыслей, коротко отблагодарив после секундной заминки. Скрывшись от чужих глаз, он, вполне уверенный в правоте направления, отправился вглубь острова, и так исхожденного чуть ли не вдоль и поперёк.       Только вот не всё было так радужно.       Переполненный плесневелыми и уже наполовину сгнившими от воздействия на них времени механическими созданиями, Арауми с лёгкостью отвлекал внимание путников и не пропускал любопытных глаз. Только вот стали бы тут селиться люди? Пусть о Шестом Предвестнике сказать это можно с натяжкой, но всё-таки, смысл сохранялся.       Порой Тарталья задумывался о правильности прозвищ. Сказитель… Да, вполне оправдано, но если у Сандроне забрать её титул «Марионетки», подошло бы ещё больше. Хотя воля Царицы сомнению вслух никогда не подвергалась, мыслил каждый по-своему. Кто-то даже радикально.       И вот снова он вернулся к основной теме. Солнце, словно лампа, светившее весь день, постепенно затухало за горизонтом, окрашивая красными оттенками небо и мягко-розовым облака. Поиски уже третий день ничего не дают. Враждебные развалины требовали более тщательного осмотра, но привал сделать стоило сейчас, иначе скоро Тарталья и перед пиро слаймом сдастся.       Не заботясь о том, сколько шума создаёт, он соорудил подобие шалаша и, наскоро приготовив скупой шашлык, отметил, что не будь он тут из-за Сказителя, точно бы поел в более цивилизованном месте.       Медленно и нехотя восходящие в то же время звёзды, навевали не самые приятные воспоминания, пусть ими Тарталья и гордился. Именно Тарталья и никто другой в этом мире. Ради спокойствия от них пришлось скрыться в палатке и, просто лёжа на боку, смотреть в сантиметре от земли на мелких жуков и такие же крошечные по сравнению с громадным миром, твёрдые камни.       Чайлд не хвастается, не улыбается горделиво и не скрещивает руки на груди, чтобы показать уверенность… Никого рядом нет, лишь последние, догоревшие лучи солнца скрылись из виду, уступив темноте. Просто некому утереть нос.       Устроившись поудобнее и слегка развернувшись, он прикрывает глаза и буквально через минуту проваливается в сон. ***       Тишина.       Пугающая, непроницаемая.       Обнимая Тарталью, темнота без единого звука кажется вакуумом, формалином или чем-то схожим. Изолирующим. Напрягает. Сохраняя полное и, что важнее, искреннее спокойствие, юноша поднимается и делает шаг вперёд. Что-то отзывчиво скрипит под ногами, а ещё через пару секунд он видит слишком яркий для черноты вокруг взгляд сощуренных глаз, словно отлитых из чистого золота. Слышится собачий вой.       Вспоминая давние наставления, Чайлд жмурится и после резко открывает глаза, делая стремительный вдох и, заполняя воздухом лёгкие, начинает различать силуэты. Подобие огромной пещеры и несколько костлявых Гончих Разрыва были легко заметны.       Совсем не задумываясь о причине пребывания в этом месте, Предвестник интуитивно создаёт из гидро стихии пару клинков, которые идеально ложатся в руки. Какая разница, где он, если тут разворачиваются такие интересные события? Место без звёзд в чём-то напоминало Бездну, но там даже имя «Аякс» заставляло забиться по углам практически всех монстров. Почему бы и здесь не повторить схожую практику?       По всему телу в крови распространяется адреналин, а абсолютно все сторонние мысли исчезают из головы. Какой может быть Сказитель, когда тут всё, что нужно для счастья?       Рывок — и одна из Гончих пропадает, Тарталья же, отбегает и приседает, выставляя руку с клинком наверх, стоило услышать хлопок расслоения пространства. Разъярённый вой смешался со скулежом и Чайлд ясно представил при хорошем свете картину этой шавки с располосаным брюхом.       В следующие же секунды уследить за движениями было невозможно. Право, лево, поворот, удар, лево, удар, назад…       Количество Гончих сокращалось, но их всё ещё было немало. Считать времени нет, потому и заметить, что на замену одним появляются другие, тоже не представлялось возможным.       Ни раны, как и обычно. Тарталья ликовал, чувствуя превосходство и удовлетворение битвой. Большое число этих аномальных существ заменяло одного или двух действительно сильных противников.       Отражая очередную атаку, Десятый Предвестник лишь посмеивался, пока хлопок сзади не стал знамением острой боли в спине. Охнув, он пошатнулся, но остался стоять и даже нанёс удар. Несколько мест на теле недовольно заныли, а щиплющее чувство словно огонь прошлось по спине. Даже больше: это как раз и было ощущение горящего керосина.       Но всё-таки, несмотря на это, Чайлд смог обернуть в бегство одну из этих отравленных тварей раньше, чем его постигла отдышка и конечности налились тяжестью. Тяжело… Делая ещё один шаг, позади раздаётся шорох.       В паре метров от его спины раздаётся насмешливая по своему смыслу фраза… Жалостливым, почти плачущим голосом, который так и пытается тщетно обрести уверенность:        — Эй, ручной пёс Царицы… помощь не нужна? — и после этого, что-то в светлой накидке, запачканной чёрно-красными каплями, скрывающей все человеческие признаки, бросается вперёд, прикрывая слабеющего Тарталью, что не мог понять даже смысл тех слов, что совсем не подходили под тон голоса.       Этот человек совсем не похож на Чайлда по стилю боя. Судя по противникам, быстро разлетающимся по разным углам, заметно, что оба мастерски владеют оружием, но этот самый «Некто», как его окрестил Десятый Предвестник, чаще шарахается от врагов и чутко слушает каждый звук. Осторожничая, он словно просчитывал каждое движение наперёд, отчего казалось, что где-то там, наверху сидит человек и осторожно, плавно двигает ниточки, прицепленные к рукам и ногам… И в этой же пьесе участвуют потусторонние собаки.       По ощущениям, не проходит и минуты, как последняя Гончая скрывается из виду. И Тарталья силится подняться, сделать шаг, показать, что не слаб, только вот не выходит, да и «Некто»…       Чайлд уже интуитивно напрягся, сжимая один из клинков, стоило ткани, под защитой которой кто-то умело скрывался, повернуться к нему и крупно задрожать, потихоньку сгибаясь, словно на неё навалилась целая гора.       Тихий, торопливый и словно убеждающий голос на грани отчаяния шептал так, что лишь несколько слов долетали до ушей Десятого Предвестника:        — Казнить… Ненавижу и могу!.. Пожалуйста…       И Тарталья не успевает ответить, отреагировать, даже вдохнуть, как куда-то падает, проваливаясь под землю, что внезапно стала неосязаемой… ***       Пробуждение было не самым приятным. Дико колотящееся в груди сердце явно пыталось выпорхнуть птицей из-под рёбер. Странно-реальное ощущение полёта, словно он и впрямь был… Где был?       Но факт оставался фактом и ночное, предрассветное небо ещё не осветило окрестности, позволяя этим ещё раз подумать над сном. Зацикливаться на нём не хотелось, но и считать эти события плодом фантазии тоже не представлялось логичным. Если только с огромной натяжкой… Да нет, вообще невозможно.       Оставаться в узком шатре было не комфортно, потому он был в скорости покинут. Чайлд двинулся на очередной осмотр Арауми.       Странная арка, выходящая к обрыву, сакуры, отливающие тёмно-розовым, почти до основания разрушенная башня, элементальные монументы и каменные лисы… Впереди замаячил недвижный страж руин. Это уже интереснее. Тарталья улыбнулся и ускорил шаг, но стоило приблизиться, как заметил очевидные странности.       Эмблемой электро и почти незаметным, фиолетовым барьером отделена механическая конструкция от остального мира. Да и сам страж не был обычным. Аккурат в районе расположения ядра была огромная дыра, прошедшая насквозь и подпалив края остатков дерева.       И никак не сложно догадаться, что кто-то тут уже был и чья шляпа выглядывала красно-жёлтым краем из-за руинного механизма.       Чайлд аккуратно касается барьера, но дальше не пройти. Бьёт, пытаясь сломать, старается обойти, но выход один и он наглухо закрыт. И лишь небольшие части тела можно было разглядеть за массивным роботом.        — Чёрт… — и как вообще можно было пробраться внутрь? — Сказитель, вылезай, давай! — крик был проигнорирован, шевеления никакого. Внутри Тартальи медленно подкипала ярость. — Трус, — шипит сквозь зубы, в последний раз пытаясь попасть внутрь.       Представившаяся картина была самым настоящим нонсенсом. Высокомерный, гордый и уверенный в себе, рассчётливый Шестой Предвестник забился в угол, валяясь в грязи и мусоре.       Место действительно не плохое и никто случайно не потревожит, но и тут возможно отыскать нужное. Капля злорадства заставила улыбнуться. Да почти у каждого из Предвестников было то, за что и отомстить хотелось, и подовольствоваться провалом. Со Скарамуччей же подобные дела обстояли наиболее обострённо. Титул Сказителя был получен за главное его оружие — слово. Острый язык, заносчивый характер и высокомерие, что выражалось в первую очередь в речи и требованиях. Не найти ни одного члена верхушки Фатуи, который относился бы к нему исключительно положительно или же отзывался как о хорошем человеке.       А тот словно и не замечал всего этого, преследовал свои цели и вот, где оказался. Отвернулся от всего мира и спрятался в его углу, чтобы довольствоваться собственной «победой» — электро гнозисом.       И именно с такими мыслями Чайлд отошёл от руин, завернув за угол и спрятался там.       Рыбалка с отцом научила терпению уже давно, теперь осталось лишь дождаться крупную рыбку. Что бы там Сказитель не делал, вечность не просидит. Даже сугубо из-за желания сделать это назло создательнице.       Именно так и оказалось. Ближе к полудню причина ожидания свободно покинула своё убежище, слегка расстерянно шагая к обрыву, где стояла странная, не логично расположенная арка, что вела буквально в пропасть. Смысл этого действия Тарталья не понял, но вышел из укрытия и осторожно прицелился.       Нет.       Руки сами собой опустились: привести предателя нужно было живым и, по возможности, невредимым. Чем целее, тем лучше. Да и гидро может войти в не самую подходящую реакцию…       Обычная деревянная стрела с железным наконечником показалась Тарталье лучше лука.       Тихо прокрадываясь за Скарамуччей, Чайлд незаметно останавливается неподалёку и перестаёт лишний раз двигаться. Совсем не в его стиле. Руки так и чешутся что-нибудь сотворить.       Сказитель же и сам завозился с чем-то и вскоре осторожно положил на траву содержимое одной ладони, после чего уселся рядом, даже не заботясь о собственной одежде и грязи, что к ней присохла. Странно, что даже его шляпа осталась на месте ночлега.       Проходит минута, две, пять, больше… Ожидание выматывает не хуже беготни и, немного погодя, Предвестник формирует из воды подобие лезвия, запуская его чуть поодаль от нужного места, а сам остаётся в стороне, выжидая и тщательно вытирая руки. Если бы только он был на родине…       Темноволосый юноша замирает, хотя до этого увлечённо и внимательно осматривал с виду обычную шахматную фигурку и резное перо из драгоценного металла. Обе этих вещи за долю секунды скрылись в холодных ладонях.       Резко оборачиваясь и вставая, Скарамучча внимательно ищет источник звука, но не видит ровным счётом ничего. Показаться не могло, а паранойя до такого довести не доведёт, в этом он был уверен. Но всё-таки, ничего не было. Как же странно. Сказитель уже ждал подвоха.       Молча и спокойно поднявшись, он ещё раз окидывает усталым взглядом окрестности, после чего неторопливо шагает обратно. Механизм то, или ещё один пилигрим — разницы нет, закончат одинаково, стоит лишь им показаться на глаза.       Некоторые сравнивали его с грозой. Нежданно появляющиеся резкие, острые слова, раздражение и недовольство словно тучи… Только вот стоило заслышать Скарамучче громовые раскаты, как он сам вздрагивал и пытался скрыться где-нибудь, дабы не ощущать давление прошлого снова и снова. Он не чувствовал безопасности рядом с молниями. Несмотря на то, что он ещё надеется. Тщетно, но упорно верил, что эта самая гроза унесёт его за собою живым.       Потому и подгоняемые ветром тучи, что появлялись на линии горизонта и стремились прямо на него, заставили поторопиться с уходом в руины.       Но вот фигура, что вышла к нему из-за невысоких развалин, заставила напрячься и с опаской отступить на пару шагов назад, к обрыву, даже и не задумывались о своих действиях. Сразу стало неспокойно, и без того шаткое ощущение умиротворения исчезло.        — Привет предателям, — задорно улыбаясь, Тарталья приветливо машет рукой. Словно заигрывая с жертвой перед тем как вгрызться ей в глотку. Лицо стоящего напротив не меняется, он лишь делает шаг вперёд, трезво оценив ситуацию.        — Что-то нужно? Если да, то боюсь, что предоставить нечего. Если нет, то предлагаю тебе… уйти с дороги.       Скарамучча следит за своими словами, не позволяя им перейти на более искренний тон и выразить всё отношение к ситуации. Гнозис в кармане стоил и больших потерь. Вторая, свободная рука слегка напряглась, между парой пальцев пробежали небольшие электрические разряды.        — Ну чего же ты, куколка? — словно и не заметив этих искр, хотя есть и такая вероятность, Чайлд подходит ближе, а Сказитель, даже смотря снизу вверх, умудряется показать своё презрение к ситуации и к её причине в особенности. — Ты прекрасно осознаёшь, что именно от тебя нужно. Отдай украденное.       Шестой Предвестник Фатуи, как его запомнил для себя Десятый, лишь сплёвывает между ними и недовольно отвечает, скривившись:        — Кто ещё и что украл, так что иди-ка ты отсюда.        — Куклы испытывают нервозность?       Ноль лишних слов, ноль объяснений и ноль желания продолжать пустой диалог. Скарамучча быстро его обходит и устремляется к своему месту. Две разъярённые пешки могут спорить сколько угодно, но лишь те, кто обзавёлся собственными мозгами, может заметить всю дерьмовость суждений и мотивов.       Далеко уйти не удалось. Схватившись за небольшую сумку на чужой спине, Тарталья потянул его обратно, за что получил вполне сильный удар электричеством по позвоночнику, ибо обернуться Сказитель не соизволил и дотянулся недалеко.       И Чайлд дёргается, скрючившись, но руку не отрывает, лишь сжимает сильнее из-за спазма мыщц. Жжёт. И это со стороны заметно, потому Скарамучча слегка толкает его, пытаясь выбраться самостоятельно. Не пытается сделать больнее, просто хочет уйти.       Тарталья сгибается в судорогах, но двигает руку в свою сторону и резко заваливает Сказителя на землю, опускаясь к нему. Практически полностью забытая им стрела нашла место чуть левее от шеи лежащего. Держа её дрожащей от напряжения рукой, Чайлд злостно цедит сквозь зубы:        — Тебе не понятно? Или стоит объяснить это по-другому? — пока на лице ярко выделялись жеваки, острый, железный наконечник упёрся в кожу, слегка её продавливая.       Скарамучча посмеивается, насмешливо глядя прямо в глаза Предвестнику:        — То есть ты утверждаешь, что не убил и даже не тронул меня только завидев, чтобы потом угрожать пытками или смертью? — стрела у шеи совсем не смущала и даже не усмиряла пыл. Было очевидно, что является причиной спокойных разговоров человека, которому не терпится разнести всё, что он видит. — Приказов свыше нужно слушаться, не так ли?       Секунда гнетущего молчания и в землю рядом с тёмно-фиолетовыми волосами вонзается с виду обычная палка.       Досаду и яркую, словно пламя, ярость заметить уж слишком просто. Что скрывается дальше гадать смысла не было, да и не любил этого Сказитель. У него своих проблем хватает, а тут ещё за другими бегать.       Тарталья хмурится и всё-таки поднимается на ноги, задумчиво смотря куда-то в сторону. Улыбнувшись, переводит уже азартный взгляд обратно:        — Эй, марионетка, не хочешь подраться и так определить, кому и что принадлежит?        — Чайлд, это по-детски, успокоился бы. Тебе не девять, а уже давно за двадцать. Гнозис — по праву моя вещь и я не собираюсь с ней расставаться. А вот с вами, Фатуи, ещё как. И если б у тебя были мозги, подумал бы, что и к чему.       Твёрдо и уверенно, Скарамучча кивает собственным мыслям и встаёт, закончив фразу. Осторожно крепит к поясу перо и не двигается с места, прожигая надменным взглядом Тарталью. Не получилось отвязаться сразу — ладно, другой подход.       Но и второй не собирался отступать:        — О тебе уже слухов ползёт по всему Тейвату сполна, а ты даже дела ни с кем иметь не хочешь. Не это ли по-ребячески? Говорить, что всё и вся тебя обидело, а самому сидеть, сложа лапки? Даже вызов принять не хочешь, кто тебя Шестым Предвестником или заменой Сёгуну мог даже подумать о том, чтобы назначить в этом случае, а?       И Сказитель не находит, что ответить. Горько, но и показать нельзя. Врагам смерть, а не откровения.        — Будто бы ты знаешь, сижу ли я «сложа лапки» — он передразнивает, после чего разводит руки в стороны, исподлобья улыбаясь. — Может у меня планы похлеще тех, что строит Царица, а ты тупо сидишь тут и светские беседы со мной водишь, а?       Да, это, вероятно, действительно так, но вот если бы только можно было понять, как эти «планы» начать реализовывать… Но театр свечей стоил: Чайлд заткнулся, после чего нахмурился, смерив Скарамуччу сомнительным взглядом. Тот же надеялся, что хоть капля здравомыслия у оппонента есть и в бой он не ломанётся.       И Тарталья, кривясь, осознавал, что силы, вероятнее всего, не равны.        — Сомневаюсь…        — Никаких сомнений, разговор окончен.       Ёжась от холодного, влажного ветра, Скарамучча больше не останавливается, добирается прямо до барьера. Но прежде чем пройти, его окликивает Предвестник:        — И не жирно там одному в грязи сидеть? — Тарталья чуть ли не добавляет «мог бы и подвинуться», но находит это унизительным, потому оставляет лишь язвительную фразу вместе с тончайшим, по его мнению, намёком.       Ноль реакции, Сказитель снова остаётся за непробиваемой стеной. О Чайлде, что ошивается рядом, он и не думает. Только сидит, облокотившись о стену и устало, тихо смотрит на улицу, где вода потихоньку заливает собой всю землю, а молнии резво скачут с ней в замысловатом танце.       Юноша снова берёт в руки светящийся фиолетовым гнозис и буквально вжимает в ладонь. Внимательно следит за ним и подмечает, что не только Тарталья, но ещё и гроза словно пытается покуситься на его лучшую жизнь, что и так забрала много лет тому назад. На мечту… Так и хочется посмаковать это слово, попробовать на вкус, медленно наслаждаясь им. Только пока не мог понять, почему не получается её реализовать. Попытки тщетны: найти ту специальную полость в исскуственном, амбициозном теле для этой маленькой, полной надежд фигурки никак не выходило.       И темнеющее небо за барьером позволило снова заняться основной целью, пока Чайлд исчез, словно растворился в каплях дождя. Это уже лучше.       Но вот снова ничего не вышло. Когда же, когда он сможет найти способ…       Постепенно становится спокойнее. Поджав под себя ноги, Скарамучча кладёт голову прямо на руку стража руин и чуть покачивается корпусом тела вперёд и назад. Ненадолго отрекается, прячется в своих мыслях от этого мира целиком, не только лишь от людей.       И время проходит более чем быстро. Ливень стихает, а молнии, будто не найдя нужного, исчезают, оставляя место для уже привычного, дружественного ветерка. Немного погодя, Сказитель покидает своё убежище, прекрасно осознавая, что он там увидит.       Слово «кого», в рассуждениях о людях исчезло уже давно.       Тарталья молчит, смеряя его раздражённым взглядом из-под хлипкой палатки. Словно это он, Скарамучча, окунул его против воли в воду. А тому весело это видеть, что видно по вполне широко открытых, злорадствующих глазах.       Со стороны вполне можно описать состояние бывшего Предвестника как «солянка». Маринующаяся в собственном соку — одиночестве, марионетка и может только думать о том, где и как поступить. Стоит и стоило.        — И вот тебе так и хочется там сидеть? На волю не хочешь? — голос громкий, но, кажется, не провоцирующий, что очень маловероятно. — Ниточки чувств сковывают, куколка?       Чайлд словно копирует его лицо, но скорее не злорадствие на нём играет, а задор. Ненормальный по меркам многих людей, но другого и не сыщешь.       Скарамучча на пару секунд прикрывает глаза и задерживает дыхание. Жаль, но вряд ли когда-то он скажет, что ненависти нет. Особенно к этому человеку. Как не игнорируй, становится только хуже. Несмотря на то, что в Фатуи Тарталья порой получал заслуженное. И от Сказителя тоже. Конечно, исходя из характера Чайлда, можно понять, что он не тот, кто опускает руки из-за какого-то там проигрыша. И именно этим обосновывается уже обдуманное решение устроить здесь, посреди руин, новую разруху, огромное пепелище, если всё продолжится в этом же темпе.        — А с тобой-то что? Добровольно повис на нитках Царицы и доволен, как она распоряжается твоей судьбой?        — Тебя я спрашивал? — обстановка постепенно накаляется, а Чайлд не в силах отклонять эту провокацию. — Ты хочешь перевести тему на того, за кого я готов отдать жизнь? Глупо, не находишь?        — Нет, не вижу ничего глупее тебя на данный момент. Высох бы сначала.       И Тарталья осознаёт, что, чисто теоретически, он может выполнить задачу и малыми жертвами. Пара ран, которые окупятся бурлящей по всему телу жизнью. Счастьем, азартом битвы при любом её исходе.       Сказитель улыбается, когда на него, стремглав, бросается Десятый Предвестник. Наскоро нацепив на себя красную маску и перехватив подобие копья, на котором потрескивала шальная молния, Чайлд здраво оценил возможности гидро стихии против электро и прибегнул к глазу порчи.       Теперь ещё даже не начавшееся сражение станет сложнее.       Резкий рывок и вблизи от отскочившего Скарамуччи на секунду оказывается остриё. Ещё пару ударов он отступает, а затем чуть приседает на ногу, наклоняясь назад всем корпусом и позволяя Чайлду подумать, что теряет равновесие. Уловка. Стоило вытянуть тому руку с оружием вперёд, как катана, быстро сотворившаяся из элементальной пыли, проходится лезвием и электричеством по чужой ноге чуть ниже бедра.       Тарталья лишь на секунду дёргается в противоположную сторону от физической боли, пока энергия, подвластная здешнему архонту, не приносит особой боли, лишь её вспышку на пару секунд, за которой следует подобие щекотки под кожей. Он и сам точно не понимал, почему с глазом порчи электричество перестаёт приносить проблемы. Теперь же это помогает.       А меж тем, схватка продолжается. Ещё несколько секунд и на руке появляется ссадина. Аккурат на запястье, слегка то приоткрывая с внутренней стороны, но Сказитель не обращает внимания.       Прямолинейность против хитрости… Не самое удачное сочетание для одного из них. И вскоре Тарталья летит на землю, куда с глухим стуком падает, на пару секунд теряя воздух из лёгкий. Проигрыш уму, изворотливости и росту, над которым Чайлд часто смеялся и и подкалывал самого Сказителя в Заполярном Дворце.       Теперь же он стоит над ним, как и Тарталья чуть раньше, но по виду понятно: обычным «сдаюсь» или «твоя взяла, в следующий раз ещё попробую» дело не закончится.        — Сказитель, неужто научился спокойствию, а не симуляции чувств? — несмотря на напряжённое тело, ожидающее удара, Тарталья усмехается, когда Скарамучча молча присаживается на корточки рядом с ним.       Беспристрастный взгляд создаёт нечто объёмное, широкое в чужой груди, что Чайлда заставляет ненадолго забыть о язвительности.       А нахмуриться, убрав улыбку, заставляет катана, которую уверенно держит пара рук, занося над собой.       И Чайлд на рефлексах отталкивает от себя Сказителя так, что тот заваливается на землю рядом, пусть и не теряясь в пространстве. Но и той секунды движения хватает, чтобы сесть и перекинуть одну ногу через чужую конечность, зафиксировав их таким образом.       В глазах Тартальи, под ним находится предатель, который предал идеалы его архонта. Досада, какая досада, что кукла должна быть живой и целой… В голове и мысли не было, что можно сделать. Не привязать же к себе и не тащить до Снежной волоком…       Скарамучча, прикрыв глаза, молчит. Он прекрасно осознаёт все нюансы дела и не собирается играть в цирке, крича о пощаде. Посидит — слезет, сделать с ним особо нечего, иммунитет к электро, всё-таки, пока что, у обоих… Только жаль, что попытка убрать хвост его прошлой жизни не увенчалась успехом…       Уже второй раз он прижат к земле за такое короткое время…       Выйти из мыслей помогает далеко не самая слабая пощёчина. Голова по инерции отлетает в другую сторону, а глаза оскорблённо сужаются, смотря прямо на обидчика.        — Как наиграешься и устанешь от глаза порчи — скажи, я тебя к хуям сожгу, — угрожающе шипит Сказитель, словно этот удар был ужасающим над ним надругательством. В ответ слышит лишь фальшиво удивлённую фразу:        — Неужели только за это? — удар повторяется, но уже не так сильно. В ответ лишь ненавистный взгляд.       Но Тарталье хоть бы хны.        — Всё-таки гнозис отдавать не хочешь, да?       Молчание и раздражённый выдох. Цирк. И язвительное поведение не к месту, но что поделать.        — Неужели ты настолько хочешь быть выше над миром живых, что забираешь сердце бога своей матери?.. — несмотря на желание прихлопнуть Чайлда, Скарамучча готов рассмеяться в лицо этим суждениям, соглашаясь. Да, хочет, хочет чувствовать счастье и любовь, радость и то удовольствие, которого не осознают люди, с рождения живующие со своим сердцем… Но учитывая, что именно люди предают, бросают и нарушают клятвы… Лучше быть выше них и ощущать хорошее так, не пересекаясь. Архонты вполне могут, что доказывает его создательница, но не мать, как он сам себе внушает.        — Ещё раз назовёшь Эи по отношению ко мне так…       Договорить он не успевает:        — Как «так»? Матерью? — и Сказитель дёргается, словно и не знал никогда спокойствия или смирения. Резко подскакивая и садясь, он хватает за горло Тарталью и сдавливает его пальцами, пока руки слабо трясутся от несдерживаемой ярости.        — Если ты настолько идиот, то я не виноват.       В ответ ему лишь попытки засмеяться и единственная, прерывающаяся фраза:        — Хочешь… раздавлю твоё эго… и тебя?       Пара секунд осознания смысла слов и рук на шее словно не было. Пусть это и кажется пустой угрозой, с формой духа не хочется встречаться. В таком положении особенно, даже если и кажется, что его оставят живым и здоровым. Потенциальная проблема — тоже проблема.        — И что ты собираешься делать, если не хочешь от меня никакого сопротивления, а сам просто сидишь?       Чайлд недолго молчит, а после кладёт руку на ногу Сказителя, чуть нажимая и заглядывая сквозь узкие щели в маске прямо в едва сдерживающие гнев аметистовые глаза:        — Ломать тело не стану, не переживай, куколка… Ну, разве что… чуть-чуть, вместе с сознанием.       Не понятно. Сразу не понятно. И только стоило пальцам пройтись по чужой шее, невесомо царапая и опускаясь к одежде на груди и животе, а оттуда к паху, как до Сказителя доходит весь смысл той фразы. И ведь не прогадал со способом, если подумать.       Скарамучча дёргается, пытаясь вытянуть ноги из-под чужих конечностей, что придавливали всем своим весом к земле, даже не позволяя толком двинуться в сторону.       Хватка человека, что всю свою жизнь сражался вполне осязаемым оружием была посильнее.       И стоило только проблуждавшей по телу руке чуть надавить на прижатые друг к другу ноги в районе их начала, как раздаётся тихий выдох против воли своего владельца, за которым следует возмущённый вскрик:        — Прекрати! Я же тебя гнозисом с землёй сравню!        — Нет, ну конечно, ты всегда можешь сдаться и отдать его… Клянусь, что от тебя после этого отстану, — Тарталья по-змеиному улыбается, ведь оба понимают, что ситуация с сердцем бога не поменяется при любом раскладе. И единственная возможность для Чайлда получить нужное — забрать вместе со Сказителем, который брыкается и морально и физически.        — Блять, да пошёл ты… — Скарамучча действительно рыпается, пытаясь выбраться. Движения вызывают вполне человеческую реакцию, но кто и как это делает… Мерзко, отвратно. Оставить бы эти людские забавы им же… Да тем Фатуи они и то более присущны, сколько раз и сколько всего там можно увидеть…       И Десятый Предвестник молчит, лишь чуть наклонив голову, словно прислушиваясь к чужому сбитому дыханию. Под маской, закрывающей всё лицо, не видно его выражения, но сидящий напротив уверен, что это такая же улыбка, как и в бою.       Хватая за плечо Шестого Предвестника, Тарталья не тратит времени на то, чтобы полить ядом, заключённым в словах, свою жертву. Путь от Иназумы до Снежной долгий, проходит сквозь сразу пять регионов, если считать пункты отправки и назначения. Успеет.       Привставая и поворачивая Сказителя на живот, лишь наблюдает первые секунд десять, удовлетворяя своё эго. Победа — она в любом случае победа. Чего она стоила, как к ней идти — без разницы, вес играет только жажда адреналина и эмоции во время и после боя с достойным, что главное, противником. Да и вполне славный бой пришёл к своему завершению.       Держа руку на спине Скарамуччи, Чайлд шипит ему в ухо, играя второй конечностью с резинкой на коротких штанах по колено:        — Подумай, уверен ли ты… Я же тебя услышу, — Сказитель же лишь плотнее сжимал губы и пытался отстранить от себя чужие руки. То, в каких красках Чайлд пытался выставить ситуацию вводило в небольшое заблуждение сознание, обманывая и заставляя думать, что в этом есть не малая часть вины Сказителя. Единственное, что оставалось, так это осторожно достать гнозис и взять его в руки, чувствуя то, ради чего ему, Скарамучче стоит жить и терпеть это. Осталось только сберечь. Любой ценой.       И всё же, как он позволил загнать себя в эту ловушку…       Убеждая самого себя, что всё это сумасшествие скоро закончится, он изредка дрожал от прохладного ветра, который проходился по оголённой коже. Если бы куклу спросили об ощущениях, она бы ответила, что ей дурно, даже если толком ощутить этот подкатывающий к горлу ком не смогла бы. Куклы не плачут от боли в теле, ощущают её слабее и не умирают. Но эмоции, от самих зачатков которых Сказитель отказывался, пресекал, росли против воли своего обладателя. Несмотря на вполне спокойное лицо сейчас.       И всё-таки, ему страшно. Затравленный взгляд прячется за скривившимся от брезгливости лицом. Многие говорят о волках в овечьих шкурах, но в случае со Скарамуччей, есть овцы в волчьих шкурах.       Жалкое зрелище. И кукла кажется жалкой. И она не считает, что ошибается.       Сказитель отвлекался от откровенных, интимных действий на собственные мысли. Полный беспамятства взгляд, обращённый к траве, казался одновременно и лёгким, и убитым.       И Чайлд лишний раз не трогает тело под собой, даже не смотрит на лицо. Да и прелюдии — слишком нежно. Практичнее, удобней будет. Используя собственную стихию, смешанную с чем-то странным и руки, подготавливает его, растягивая и халатно смазывая для собственного удобства.       Лежащий же будто и не замечал ни ткани от шляпы, подстеленной под ним, ни дискомфорта, близкого к боли в районе бёдер, ни всего происходящего… Смирение будет менее болезненным, ведь выхода не найдёшь, так что…       Видимо, в астрале пребывать любит не только Электро Архонт. Скрываться от ожесточившейся реальности, которой противостоять-то сложно в даже собственных мыслях.       Где-то внутри себя, Скарамучча ощущает ту грубую воду, вторгающуюся в полную электричества оболочку. Нежного, осторожного и заботливого электричества, что как змея таится внутри куклы, пронизывая ту своими тонкими ниточками.       И резкая вспышка боли, словно разрывающей изнутри, заставляет также быстро прервать медитацию и дёрнуться наверх с немым криком, к своему окончанию превратившийся в визг. Какое-то дно словно пробивается, оставляя после себя что-то ещё ниже. Рука интуитивно, непроизвольно, хватается за руку Чайлда на своём бедре и пускает ток.       Разряд заставляет Предвестника скрючиться несмотря на довольно сильный иммунитет к электричеству и тихо, сжав зубы, выругаться. Часть рукава в районе запятья потемнела и посыпалась прахом.       Лежащему под ним Скарамучче было абсолютно плевать. Хотелось бежать. Бежать, бежать, бежать… Только б оказаться дальше отсюда. Боль не исчезала, лишь продолжалась с каждым новым толчком, которых не было видно с позиции Сказителя. Он словно вслепую пытался понять, что происходит сзади помимо движений и хлюпающих звуков. Даже от них отвратно, но и разобраться с этим было не самым важным. Слёз нет, он держится и выражает только гнев, ярость, смешанный с болью.       Частенько и казалось, словно Тарталья улыбается каждому его крику, усмехается сквозь собственные наслаждённые стоны.       Хрипы же среди ругательств стали сами собой разумеющимся для Сказителя на данный момент, да и руки, сжимающие мокроватую траву, напряжённо тряслись. Реальность словно медленно уплывала, уступая место темноте с рябящими кругами, что постепенно заслоняли собой всё. Через силу можно было увидеть спустя минут пять хоть что-то цветное, реальное.       Вскоре он сдаётся в эти самые объятия тьмы и в глазах, и в разуме. Тело, которое несколько секунд била крупная дрожь, обмякло. И только обсохшие губы напоследок вымолвили что-то, с натяжкой похожее на короткое «прости».       Со стороны и не поймёшь, кому это адресовано. ***       Шумно.       Словно вода наотмашь бьёт что-то рядом…       Медленно открывая глаза, не вышло сразу осознать, где он находится. Крепкие доски над головой… Странный потолок. Вокруг тоже дерево. Однообразно.       Где он?       Ответа у Скарамуччи не было. Именно потому он поднялся и снова огляделся по сторонам, пытаясь понять своё местоположение.        Его покачивало из стороны в сторону, как и всё помещение…       Среди всего этого коричневого, деревянного места, выделялась дверь, уложенная вертикально тем же материалом.       Сказитель садится, сразу же ощущая боль не только в голове, но и в пояснице, и чуть ниже. Самочувствие далеко не самое приятное.       Минута уходит только на то, чтобы привыкнуть к ощущениям и вспомнить произошедшее раньше.       Безусловно, дело дрянь.       Как ни странно, но выход наружу свободен. Кривясь, он шагает вперёд, по ступенькам или простому дереву, в конце концов выходя на палубу. Корабль. Плеск воды и шатающийся пол заставили предпологать подобное и раньше. Просто не хотелось, чтобы это оказалось так.       Людей практически и нет. Точнее, вообще никого. Суши вблизи тоже не видно. Ночное небо много света не создаёт. Звёзды чьих-то созвездий тускло мерцают на пародии этого самого неба.       Одиноко, но зато никто и не мешает…       Странно.       Как бы то ни было, за ситуацией всё равно следить надо было. И гадать не приходилось, кому принадлежит корабль с парусами Снежной. О чём нужно было беспокоиться, так это о его обитателях, что должны прекрасно знать о выборе Сказителя… Ну и, разумеется, о Десятом Предвестнике.       И снова он в гадюшнике. Единственное отличие — размер. Даже те, кто там состоят не отличались. Опять ничего не понимающие Женечки, Юрочки и Наташки на каждом углу.       Скарамучча не желал возвращаться к Крио Архонту. Не хотел находиться на землях Электро Архонта. Пытался не иметь дел с прошлым, но оно само мчало за ним, наступая на пятки. С него хватило этой бурной, энергичной жизни Шестого Предвестника, а до и после неё… Уже в печёнках сидят эти бега от места к месту.       Сказителю… Нет, даже и не Скарамучче… Куникузуши нужна просто спокойная минутка в его затянувшейся жизни.       Как же раздражает факт преследования прошлым…       Спокойный взгляд устремляется к тихой воде, что отражает пустой свет звёзд. Слишком просто и наигранно со стороны… И окружающий мир казался таким, и люди. Нереальными, надоевшими и, зачастую, предсказуемыми. У всей этой ситуации был только один изъян.       Тревога.       Пожирающее все остальные эмоции чувство, сжимающее лёгкие в своих крепких, душащих объятиях, не позволяло снова погрузиться в астрал.       Разумеется, если его живьём везут в Снежную, то на корабле сопровождение не понадобится: выплыть куда-то не представляется возможным. Побега не получится, тут и не поспоришь. Но вот что ещё с ним здесь сотворят…       Хотя, факт относительной свободы казался в подобных обстоятельствах странным. Да, он снова ждал удара в спину, да и это вполне логично. Трижды предали его, единожды после этого предал сам Куникузуши, за что быстро поплатился. Не честно.       Так и хотелось кричать об этом в лицо судьбе, но её и не заметишь.       Зависть, гнев со временем превращались в досаду и горечь, и лишь изредка, как огонь, воспылали внутри Скарамуччи, напоминая о себе. Словно в заживающую рану залезть рукой и колупаться, раззадоривая боль.       Внезапно за спиной Сказителя раздаётся громкий стук железа о дерево. Резко повернув голову, он настороженно, по своему мнению, посмотрел на источник шума.       Агент Фатуи быстро пытался поднять свой нож с пола. Медленно встав, хотя на самом деле это было нерешительностью, Скарамучча подходит к нему, готовый к атаке и спрашивает, чтобы скорее проверить реакцию и отношение самому себе. Хочет понять, что изменилось:        — Кто и как звать?        — А? — он не сразу находит слов, лишь смотря в чужое лицо, после чего, как ошпаренный, опускает голову и приседает на одно колено. — Снежневич Анатолий, господин Шестой Предвестник.       Скарамучча же слегка растерян. С предателями так в любом случае не общались бы. Задаёт ещё один вопрос:        — Что тебе известно об этом корабле и его направлении?       Поза агента не изменилась.        — Возвращаем вас и господина Десятого Предвестника на Родину с некой миссии. Причаливаем у Ли Юэ. Больше мне ничего не извест…        — Иди отсюда, — Сказитель слегка пинает его ногой, прерывая бессмысленный отчёт, и смотрит вслед стремительно удаляющимся ногам совсем бесполезной пешки. Хотя что-то он понял: о его поступке известно лишь верхушке Снежной. Это, пожалуй, радует.       Несмотря на эту оплошность Царицы, Сказитель осознавал все плюсы и минусы своего положения. При должных усилиях, сбежать получится прямо по прибытии. Нужно только завербовать пару человек на этом корабле до прибытия в иностранный порт. Другая сторона — возможность утечки этой информации Чайлду. Ситуация в чём-то напоминала казино: поставь всё и доверься удаче. И вновь каруселью завертится жизнь, в желании свободу от прошлого обрести… И вдалеке одинокая чайка, устав, прямо в воду упала. ***       Уже ближе к утру просыпается весь экипаж. Как ни странно, Тарталья выходит последним, сразу же находя глазами Скарамуччу и весело улыбаясь ему прямо в лицо. Названный же делает вид, что не замечает и просто молчит, облокотившись о деревянный борт корабля. Ни одной эмоции на лице не проскакивает, помимо уже устоявшегося пренебрежения этим обществом.       В голове проскакивает мимолётная мысль, стоит ему поймать себя на этом чувстве: если б Куникузуши лет четыреста-пятьсот назад увидел себя сейчас, ужаснулся бы. И поведению, и ситуации. Только вот он никуда не пропадал и даже сейчас чувствует опасность.       Сказитель наклоняет голову к воде, чуть перевешивается корпусом за борт, набирая в руку воды и отпивая, также бесстрастно щурясь на слепящее глаза солнце. Ночью было приятнее и спокойнее.        — Куколка, неужто тебе не нравится быть рядом со мной, что уже подохнуть готов? — замечая это положение, Тарталья не удержался от едкого смешка.        — А ты когда-то думал по-другому, безмозглый идиот?        — Да нет, но может быть с тобой что-то произошло за время отсутствия?       И Скарамучча молчит, на первый взгляд не находя, что сказать. Ситуация не самая лучшая. И только потом, с вызовом смотря на всех, кто украдкой поглядывал на стычку, прошипел:        — Пожалуй, у меня ничего нового. В отличии от некоторых. Надеюсь, ты доволен.        — Да, я надеюсь, что ты тоже! — Чайлд уже откровенно смеётся, вспоминая все подробности прошлого дня. Для него это, конечно, весело, но для Скарамуччи, у которого до сих пор болит спина и голова от всего произошедшего — нет.       Но вот самое досадное обнаружилось чуть позже. Стоило всем подразойтись по своим делам, как Сказитель остался один. Никто и не подумал подойти… Даже на глаза показаться, припоминая скверное отношение к окружающим ещё до путешествия в Иназуму. Планы рушатся, как жаль.       Люди называли это кармой, но Сказитель не верит в людей. Не верит людям. Даже несмотря на ущербность ситуации. Да, конечно, от Фатуи помощи ждать смысла нет, но мысль была, хотелось считать, что хоть кто-то к нему да и подойдёт… Но кому он вообще нужен? Крио Архонту? Если бы, для неё есть только её собственные идеалы и желания. Он предал её. Электро Архонту? Нет конечно, у неё есть более удачная марионетка, достойная существования и гнозиса. Она сама отреклась от него. Предвестникам? Да они никто, кроме как кучка безумцев и такие же, как и остальные. А люди… Страх к ним у куклы уже давно пропал. Как и любые иные ощущения при общении. Есть непонимание самого смысла жизни среди них. Присутствует в нём самом какая-то жизнь, в которой он тонет, не в силах окунуться в забавы вечных существ. Это эмоции мешают? Воспоминания, приносящие боль? Физические параметры? Что. Что… Ладонь сжимается в кулак, а ногти вонзаются в искуственно созданную кожу. Если продолжать размышлять в этом направлении, станет только хуже.       Потому Сказитель прерывает этот внутренний монолог. Обещает себе вернуться к нему, но не сейчас. А может и не вернётся, если его казнят в Снежной раньше. Обходит корабль, где абсолютно каждый от него шарахается и почти всё время ощущает на себе один и тот же взгляд Десятого Предвестника.        — Дерьмо… Почему же ты всё никак от меня не отстанешь… Только насмехаешься, смотря со стороны, — на грани слышимости шипя себе под нос, Скарамучча скрывается в отведённой ему же комнате.       Это действительно выводит из себя. Но неожиданностью становится сам Тарталья, без стука вломившийся в комнату раньше, чем через половину часа.        — Ничего не забыл? Может, что-то важное, может, причина для твоей смерти в скором времени… — Чайлд лучезарно улыбается, а это даёт повод к раздражению.       Сказитель хмурится, пока в голову не влетает единственная мысль: гнозиса нигде не ощущается, а последний раз он держал его в руках. Ну нееет, не может же Тарталья отдать его обратно, зная всю опасность комбинации «кукла для сердца бога и сердце бога». Злорадствовать снова пришёл.       Но Десятый Предвестник Фатуи насмешливо проходится ногами по этим суждениям, небрежно бросая шахматную фигурку, потрескивающую от электричества внутри, к ногам Сказителя:        — Забирай, — и Скарамучча быстро наклоняется, крепко хватая обоими руками гнозис. Прекрасно показывая свою слабость снова.       Ни слова благодарности, только внимательный взгляд бережливо бегает по всей это маленькой фигурке. Словно любая царапина или скол станут дефектом, что полностью нарушит работу исскуственного сердца.        — Не забудь подать его Царице по возвращению.       И Тарталья, оптимистично улыбаясь, ушёл. Конечно, о его прямолинейности и желании найти «достойного противника» знал абсолютно каждый Предвестник, но почему-то не казалось, что дело в этом: победу-то Чайлд уже одержал. И гнозис не ощущался подделкой… Не понятно, в чём мотив. Напрягает.       Об этой странности забывать не стоит, даже несмотря на то, что более насущной проблемой было само Сердце.       Вплоть до следующего дня Сказитель не покидал своего временного пристанища. Расставив все «за» и «против» решению о попытке побега сразу же после прибытия, он не смог заставить себя рискнуть. Каждый из находящихся на корабле в первую очередь доложит обо всём Чайлду. А тот уже… Не хотелось думать над исходом.       А меж тем, вдали от корабля, виднелась суша. Высокие горы словно подпирали собой небеса, прячась в облаках.       Перебирая в руках перо, данное уже сколько сотен лет назад Сёгуном, Скарамучча снова вышел на солнечный свет. Хотелось созерцать другую картину, чем оживлённая жизнь на воде, но уж что было, то было. Хотелось не поймать сейчас взгляд Тартальи и играть с ним в гляделки, но именно так и происходило.        — Возьми это и надень поверх своих… Ну что это? Перчатки для запястий или… В общем, не знаю, просто надень и не снимай, когда будешь на твёрдой земле.       Тарталья отдаёт ему свои перчатки. Прорезиненные. Безопасность всё ещё важна.       Скарамучча не может сдержаться и, извернувшись, бьёт ногой Тарталью аккурат в собственноручно созданную рану на бедре, оскорблённо поднимая голову со шляпой:        — Я тебе не неконтролируемая Гончая Разрыва.        — М-да? А кто же? Марионеточка для чужих рук?        — Моё имя — Скарамучча. И я есть существо, созданное Архонтом из нечеловеческих материалов, — слова пропитаны ядом с верху донизу. Сказитель устал вечно и бессмысленно спорить. — Я не собираюсь гадать, что конкретно тебе от меня нужно и какую человеческую, мерзкую эмоцию ты ощущаешь, почему докучаешь мне каждый день.       Стремительно уходя, он не трогает перчатки, что бросил на деревянный пол. Злость испепеляет все и не даёт нормально размышлять даже по возвращении в комнату.       Как так-то? Ничего снова не выходит изменить, лишь бежать из реальности, закрыв глаза. ***       Высадка в гавани Ли Юэ прошла поздней ночью. На пристани никого не было, что и было нужно Фатуи. Всё-таки, отношения между двумя регионами разрушились ещё во время фальшивых похорон Гео Архонта…        — Чайлд, как было возможно выпустить Осиала и не достать за это время гнозис? — риторический, конечно, вопрос.        — Слышу от куклы, что не смогла скрыться в своих родных землях от преследования.        — Себя хвалить долго можно, идиот.       Молчание.       Словно с башни огромного замка, Сказитель смотрел на гавань с горы неподалёку, где к рассвету он и Чайлд оказались. Все шестёрки остались позади.       Кажется, ещё немного, и он полетит вниз. Отсрочка на пару недель от той же смерти другим способом почему-то пьянит, затуманивая разум, дарит надежду на возможность что-то исправить. В голове роятся идеи того, что и как сделать, но Скарамуччу угораздило дать обещание Тарталье перед выходом, что он не станет использовать против него электричество, пока не достигнет своей цели. Сдуру…       И также глупо продолжать исполнять свои обещания, данные больше чем сотню лет назад. Сейчас память об этом уже принадлежит мертвецам, но он ещё хранит данные им клятвы.       Стоило оказаться на вершине очередной горы, где сильный ветер выдувал из глаз слёзы, как Сказитель быстро спускался ниже, где было хоть чуть спокойнее. Бушующая стихия не внушала доверия, как и весь окружающий мир. Да и видок Скарамуччи терялся, становился более уязвлённым перед тем, кто ни о чём подобном и знать не должен. Даже больше можно сказать: никто не должен видеть и промелька той слабости, человечности, от которой ещё не вышло избавиться. При любых её проявлениях, даже вызванных природными явлениями.       Камни под ногами шуршат, а в ушах радаётся одни и те же завывания местных циклонов. Голос Тартальи звучит далеко, нереально, как и суть этого мира.        — Шестой, и всё же. Пока мы в пути, почему бы тебе и не пооткровенничать? — Сказитель уже знает, к чему идёт эта речь и выразительно оборачивается, держа в опущенной руке сотворившуюся из элементальной пыли катану. — зачем ты кинул Снежную на гнозис? — видимо уловив это настроение, Чайлд спрашивает шутливее и спокойнее.       Скарамучча же подозревал по некоторым аспектам речи Десятого Предвестника, что тот мало чего знает о нём. Ему просто сказали поймать и привести. Вот она — марионетка в системе, громадной машине Фатуи. Бесприкословно подчиняясь кукловоду — стоящим выше, даже и знать ничего не знает о том, что, как и почему делает. Просто творит, влачимый патриотизмом, преданностью, да жаждой хорошей битвы.        — Мне ваш бомонд не интересен, чего вы ждали? А ты вида не делай, что тебе есть до этого дело. Заскучаешь — найдёшь себе получше занятие, — Сказитель до сих пор не оправился от той свиньи, что ему подложил Дотторе под видом нормального сердца, что поможет ему чувствовать себя живым. Да и как оправиться, если источник проблемы физический и постоянно функционирующий?       По мнению Тартальи, проблематика Сказителя была в его характере, похожем в чём-то на ежа. О чём он и намекает:        — Если плохо тебе и ты молчишь, это не значит, что и я обязан молчать, куколка.       В опасной близости, буквально сантиметрах от руки только отрехнувшегося Чайлда, пролетает катана, что обращается в элементальную пыль, стоило коснуться ей горной породы:        — Твоя прямолинейная глупость и пустой интерес тоже могут остаться при тебе.        — Как и твои бессмысленные поступки. Тебе вообще не за чем был гнозис. Продать его некому, ты использовать толком его не сможешь. Зато готов ради него на всё. Насколько же надо быть помешанным, чтобы не понимать ничего в мироустройстве? Прекрати жить фальшивыми надеждами на какое-то чудо, ибо я не знаю, чего ты ещё ждёшь от жизни. Она ничто для тебя, а у тебя остались последние дни, чтобы одуматься и вернуться с повинной в зубах к Царице.       И Сказитель останавливается, хотя до этого шёл вперёд. Смотря на облачное небо, что казалось таким близким, шипит, резко продолжая шаг:        — Да ты быстрее с моим телом к ней вернёшься. Я не собираюсь ничего менять в своих взглядах на мир. Не думай, что если умудрился изнасиловать, можешь мне что-то навязывать. На искомое мной, на моё, на принадлежащее мне ещё пять сотен лет назад, ни ты, ни другие покушаться не могут.       И он молчит, не отвечая на бурчание Чайлда до привала. Они явно преодолели большую часть региона: от гавани были уже далеко.       Тарталья отправляется за рыбой, надеясь, что быстро поест. Сказитель же также быстро скрывается среди деревьев и не понимает, насколько же его оппонент наивен и глуп. На что надеется? На честность? Или готов слоняться и по всему Ли Юэ в поисках спиздившего из-под носа у Фатуи гнозис уже второй раз, Шестого Предвестника тех же Фатуи? Звучит иронично.       Только вот, как понятно по стреле, которую Тарталья метнул в сторону Скарамуччи, всё далеко не так оптимистично.        — Иди сам за мясом тогда, умник, — язвительно улыбаясь, Сказитель вполне осознанно говорит громко, сгоняя рыбу, что плавала близко к поверхности. Плавала.       Чайлд раздражённо вздыхает, кривясь и быстро целясь на ветку слегка поддрагивающей рукой. Скарамучча видит эту далеко не самую идеальную стойку и сам готов отвращённо поджать губы.        — Косишь.        — Знаю, неудобно.        — Тогда зачем пользуешься?        — Хочу стрелять лучше и продолжаю пытаться.        — Ясно…       Звучит так… странно. В мире практически ничто не меняется, но Тарталья пытается, плывёт против течения, даже когда оно захлёстывает его своими бушующими волнами. Подобное выматывает, а когда происходит даже в таких мелочах… Это кажется безнадёжным со стороны, но интерес, его маленький промельк, заставляет продолжить этот натянутый разговор:        — И долго уже пытаешься?        — Несколько месяцев, — стрела устремляется на высокую ветку дерева, а уже оттуда на землю безвольно летит тельце птицы.Чайлд подбирает его и снова идёт к воде. Омывает и начинает выщипывать перья, постепенно разделывая.        — Если подстрелить получилось, то всё не так плохо.       Словно критика была интересна самоуверенному и такому же высокомерному, но в иных ситуациях, Чайлду.       Или это являлось похвалой?       Но уже через час Тарталья спокойно ел тёплое, поджаренное мясо, пока Скарамучча спокойно лежал в поставленой палатке. Хлипкая и сквозящая со всех сторон холодным, промозглым ветром. Зачем вообще ставить, если её любой хиличурл с одного удара сломает?        — Сказитель, неужто ты даже поесть себе достать не можешь? Или ты хочешь сказать, куколка, что прячась среди людей и пытаясь к ним влиться, даже есть не хочешь?        — Иди ты. Палатки бы ставить нормально научился.        — Если такой умный, сам делай. Ждёшь не пойми чего. Чудес не бывает.        — Тебе всё оставлю. Не мне надо куда-то идти.       Рука Сказителя ложится на собственную грудь, снова проходясь по уже знакомым впадинам с левой стороны. Не открывается, как бы не царапать и не сдирать исскуственную кожу. Специально сделанная полость не распахивалась. Скарамучча искренне не мог понять, в чём причина этого. Паника желчью подступала к горлу почти каждый раз, стоило задуматься о том, что произойдёт если эта ёмкость не откроется…       Спустя ещё пол часа Шестой Предвестник спал, а Чайлд тушил огонь. Палки, уже наполовину обратившиеся в пепел, были выкинуты неподалёку. Тарталья напряжён и одновременно вымотан. С одной стороны от его состояния — Сказитель, а другой — долгий путь…       Именно поэтому он медленно, даже незаметно для самого себя, кивал головой, просто размышляя о доме и для лучшего результата отвернувшись от Скарамуччи. Интересно, как там Антон, Тоня, Тевкр, мать, отец… Морепесок вспоминался с огромным трепетом. Семейные посиделки, разговоры, веселье, искренние у многих улыбки…       Сзади раздаётся странный звук и Тарталья бормочет сквозь дрёму:        — Тевкр, что-то случилось?..       И только потом до него доходит, где он находится и кто рядом. Резко очнувшись, Чайлд оборачивается и с трудом верит своим глазам. И пристально смотрит на чужие в немом шоке.       Сказитель дрожит как осиновый лист на ветру, а по щекам медленно катятся слёзы, что никак не могли быть предсказаны Десятым Предвестником. Он вообще не думал, что Шестой способен на такие эмоции. Да и не видел он особо иного выражения его лица, кроме как переполненного презрением или абсолютно беспристрастным. Единственное, что хоть как-то объясняло подобное явление — сон.       Но что сделать? Разбудить и получить по голове? Оставить и дождаться?       Видимо, выбрано было второе. Да и кому он пытается помочь? Чайлд хмурится, пытаясь понять причину слёз. Картина, которая прежде олицетворяла Сказителя, быстро трескалась, обнажая под собой что-то сложное, витьеватое и неизведанное. Человеческое.       На секунду показалось, что Тарталья видит перед собой ребёнка, что потерял свою опору и упал, оставшись беспомощным средь враждебного мира.       Но и бдительность усыпить он не мог: Шестой Предвестник Фатуи — человек жестокий. Высокомерный и самоуверенный, ненадёжный и корыстный. Из-за простой и, что главное, неосознанной слабости, менять мнение о человеке… Наивно.       И ведь такого поведения не было даже при их первых встречах на Арауми… Что же там должно сниться, чтобы быть хуже… Или насколько сильными должны оказаться механизмы преодоления и гордость Сказителя…       Внезапно раздаются странные, жалкие, но волнительные, нервные слова, близкие к мольбе, что звучали тихо, но предельно ясно, несмотря на их прерывистость. И именно они вводят в ещё больший шок Чайлда:        — Постой… Даже и не думай меня отправить обратно к ней и казнить, слышишь? Ненавижу… Я могу жить, я чувствую мир. Пожалуйста, послушай, не дай попросту исче… — дёрнувшись, Скарамучча просыпается, но не двигается больше. Тарталья замер, осознавая это и лишний раз не шевелится сам. Только вот почему-то странное, знакомое чувство занимало в голове не последнее место.       Кукла же пару секунд смотрит рядом с собой с некой паникой, ещё не осознав, где очнулась. Впереди трава и трепыхающаяся ткань. Палатка… Всё же, один кошмар остался реальностью. Осторожно, чтобы не разбудить случайно Тарталью, как он думал, Скарамучча стирает рукой лишнюю воду с лица, со злостью осознавая её наличие.       Сказитель никогда вслух не признавал причины своих проблем. И не собирался. Он слишком горд, чтобы признать, что для архонта, ценящего силу он слаб. Что просыпается либо в слезах, либо в ужасе от картин, что нередко подкидывает воображение и сейчас его это путешествие настолько сдавливает, что нормально реагировать уже не выходит. Что его трижды предали, облачили свою гниющую сущность, до этого подманив как слайма элементальной энергией… Архонт, создавшая его и разочаровавшаяся в наличии эмоций своей марионетки, благодаря чему выкинула на улицу беспомощное на тот момент существо. Человек, относившийся с добротой, душевностью и пониманием, а после, стоило ему побояться, гнал от своего дома, сыпя проклятиями вслед. И такой же потерянный, чистый и невинный ребёнок, которому кукла уделила всё своё внимание, была готова посвятить жизнь, предала смертью. Голову уже сейчас заполняла ярость. Он поклялся отказаться ото всех человеческих эмоций, от всей лжи этой фальшивой реальности…       К лжи отношение у него всегда одно — отвращение. А лгут абсолютно все.       После тех предательств он попал в Фатуи. Казалось бы, прекрасное место для куклы с таким мировоззрением. Бесчувственные маски на людях и их притворные реакции, театральная игра. Ложь заметить сложно. Всё это помогало чувствовать себя не в своей тарелке, но он привыкал, хотя и не чувствовал своей принадлежности этому региону. И всему Тейвату. Мир уже давно кажется нереальным, а все люди вокруг так и пытаются обмануть, манипулировать, запутать…       Бежать хотелось. Но некуда, мир не заканчивался, а к небу не подняться, чтобы прорваться сквозь его брешь. И тогда уже пришла мысль о гнозисе. Спустя лет триста существования. Именно он сможет отдалить Куникудзуши от людей полностью и почувствовать реальное сердце в груди. Реальные эмоции, которые не причиняют боль.       Несмотря на пронизывающий взгляд Царицы, который так и пытался найти в нём провинность… О, она явно давно что-то подозревала, пусть и сложно понять, как. Может, как та гадалка, что была с Итэром. Именно поэтому Тарталья и настиг его так быстро…        В Бездну её прихворстней, хотелось чувствовать, ощутить то, о чём временами говорят, какие-то нормальные, здоровые чувства, не присущие постоянно человеку. Плевать, что он сейчас лежит тут, не в силах поместить сердце бога в себя, он ещё сможет… Сможет, сможет, сможет, только времени мало. Какая разница, какие жертвы его телу придётся принять?       Скарамучча не считал себя параноиком или радикалом. Просто пытался вытащить из жизни всё, пока она стояла под вопросом… Да о чём он? Пока вообще продолжалась. ***        — Скарамучча, ты что-нибудь знаешь об Ирминсуле? — утро начинается не с пожеланий доброго утра и не с вопросов о самочувствии. Неудивительно, в отличии от самого смысла слов. Утренний перекус перед выходом уже начинается с раздражающе-глупых тем для разговора.       Для самого Шестого Предвестника вопрос словно и с подвохом. Но больше заставляет напрячься другая часть предложения. Первая. Обращение… Но об этом лучше узнать не напрямую, как никак. От врагов правды добиться не легче, чем от друзей.        — Дерево-всезнайка в Сумеру. Или тебя интересует конкретика? Если да, то с этим к Первому или Второму, мне досаждать не надо.        — Да это я понимаю, но что именно оно знает?        — Какая тебе разница-то? То, что мы направляемся к этому самому деревцу и ты хочешь поклоняться и ему, а не только Царице?        — Да нет же…        — Преданность твоя не знает границ. Продажная собака.       Чайлд сжимает зубы и, едва сдерживая злостный голос и цедит:        — Просто ответь. Я не помню всё и по-человечески спрашиваю.        — Я это «по-человечески» знаешь куда тебе засунуть могу?       Сказитель и сам точно не мог сказать, отчего взвился. Точнее, мог, но признавать мерзко.       Тарталья же и сам уже был не в том расположении духа. Уже подсознательно, не замечая этого сразу, он создаёт в руке элементальный клинок, которым замахиватся на Сказителя.       Тот не дрогнул и только со вселенским отвращением смотрел в глубины чужих глаз из-под своей шляпы. Словно толком не зажившую рану содрали снова и леденящее спокойствие сменилось излишним раздражением.       Десятый Предвестник, простояв так и ещё с пять секунд, наотмаш проводит по воздуху рядом со Скарамуччей, опуская на него странную, отливающую фиолетовым метку. Та же, коснувшись груди и живота, заставила чуть скрючиться, а после, пусть и слегка сгорбленно, продолжить утреннюю трапезу, состоявшую лишь из воды.        — Вся информация о человеке. И сны, — тихо шепчет потом Сказитель, не зная, услышал ли его Тарталья.       Путь до конца Ли Юэ прошёл без происшествий, если не брать во внимание факт нападения нескольких геовишапов да хиличурлов. Метка ближе к вечеру исчезла и стало чуть комфортней.       Уже на подходах к одной из статуй Семи в Сумеру, эта гробовая тишина между путешественниками прервалась.        — Как относишься к Великой и Малой Властительнице?        — Сказитель, опять? Как у тебя вообще хватает наглости сомневаться в моей преданности?        — Ну вот как-то и хватает.        — В своей бы сомневался.        — А я и не клялся от всего сердца в ножки Царице, что буду ей служить. У меня и сердца-то для этого нет.        — Чего?        — Ничего.       Вплоть до прихода в город, разговоры не задавались. Тарталья пытался, честно, пытался, но либо Шестой, либо Десятый Предвестник быстро умолкал.       Шум и оживлённая суета невзрачных прохожих внимания не привлекали. Лишь редкие их фразы запоминались Сказителю, пока Чайлд всё высматривал что-то у торговцев.       Уши закладывало, так и хотелось подняться над этими людьми от пустых разговоров и лжи…        — Что бы мне купить… — нерешительный юноша.        — Тебе идёт! — двуличная женщина.        — Ну же, распродажа, подходите! — скупой продавец.        — А помнишь пару лет назад… — пара наивных детей.        — Акаша говорит… — одетая в мудреца девушка.       Наставляющий голос в городе неподалёку от Сказителя заставил скривиться, видя, как ребёнок реагирует на подобные слова:        — Игрушки — не люди, даже и не думай их сравнивать, в них человечного ничего нет.       Хотелось, чтобы не было. Но где-то ещё есть.       И почему-то, кажется после этих слов, что все последующие фразы, на которых Сказитель не акцентировал внимания, были словно и обращены к нему.        — Пф, подумаешь, не помогла.        — Ты… Ты вообще ничего не понимаешь!        — Нет, покупать не буду, он чёрствый.        — Да, он потом ещё сказал, что это мы виноваты…        — А? Неправильно…       Злило — вот что можно было сказать по лицу Скарамуччи, хотя это были фразы совершенно случайных людей. Быстро находя Тарталью, он раздражённо шипит рядом с ним:        — Мы тут находимся больше, чем шли до сюда. Чайлд, либо ты сворачиваешь свои прогулки по магазинам, либо я от тебя в этой толпе скроюсь. С таким окружением будет легко.       На секунду он действительно хочет так сделать, но потом останавливает себя, осознавая, что будет только хуже.        — Сказитель, поимей совесть, а? Если тебе делать нечего, то дай мне нормально завершить все дела.        — Да пусть она тебя сама имеет. И мне есть, что поделать, но это никак не связано с гниющим изнутри городом.        — Жди тогда.       И стоило Скарамучче снова открыть рот, как от одной из лавок неподалёку раздётся тихий голос:        — Абсолютный покой… Вот он — дар её…       Тарталья резко оборачивается и упирается взглядом в склонившего голову дипломата Фатуи.        — Господин Десятый Предвестник, господин Шестой Предвестник, вас хочет видеть Доктор.       Сказителю уже дурно от одного этого прозвища. Раньше, чем Чайлд успевает ответить, бросает, желая поскорее отделаться от этого человека:        — Говори где и проваливай.        — Непосредственно у Академии. Благодарю за внимание…        — Я сказал уйти с глаз моих.       Скарамучча не может и не хочет скрывать отвращения. Конечно, это для него явление частое, но всё-таки. Зато эффективно: дипломат быстро скрывается.        — И за что ты так ко Второму относишься… Даже людей его не слушаешь.        — За те же действия, что и к вам всем. Может, причин только чуть их побольше.       Чайлд решает промолчать. И вообще, почему-то все разговоры заканчиваются молчанием из-за каких-то негативных эмоций.       О времени, кстати, вестник указать забыл. Или испугался… А может и не знал. Без разницы. Сказитель отметил в этом и плюс и минус: от торговых лавочек они ушли. Но пошли в сторону Академии.       У которой потратили больше часа, дожидаясь Дотторе.       Тому, конечно, хоть бы хны, но настроение Скарамуччи втоптать в грязь ещё глубже даже при желании не выйдет.        — Приветствую вас, друзья мои. Надеюсь, вы вдвоём безо всяких ментальных и физических проблем добрались до сюда.        — Хватит в уши дуть, что нужно? — резкий, раздражённый голос словно олицетворял личину Сказителя в лицах сотен людей.        — Ну что же ты, Куникузуши. Я ведь предлагаю настолько эпохальное событие… Уверен, даже ты в нём заинтересуешься.       Тарталья молчал, не желая вставлять свои три копейки. Во-первых, это даже не Шестой и не Пятый Предвестник Фатуи, а во вторых… Куча клонов и других безумных исследований доверия никогда не внушали.        — Мне конкретно от тебя ничего не нужно. Я думал, что мне хватит внимания Чайлда, но, как видно, не тут-то было.        — Неужели даже гнозис не интересен? Я удивлён. Неужели ты хочешь погибнуть впустую?        — Предложишь снова заменить гнозис на останки дохлых Архонтов?        — Нет. Несмотря на то, что полость в твоей груди вряд ли откроется, ведь «запаяна» она качественно, я готов предложить альтернативу и такие же ощущения.        — Ты… Ты её закрыл?        — Не то, чтобы я… Но и так выразиться можно.       Скарамучча гневно, как раненный зверь, что-то шепчет, хотя это больше похоже на рычание, после чего с руки слетает электрический разряд, что устремляется в землю.       Всё он продумал, умный прямо… И выхода не даёт, и правду говорит… Тяжело. Морально это принять тяжело. Но смешок на волю всё-таки вырвается:        — И теперь ты говоришь, что хочешь помочь, хотя я являюсь предателем для Снежной?        — Мы пока что в Сумеру и здесь у людей чуть иные интересы, которым я вынужден подчиниться.       Недоверчивый взгляд из-под шляпы. Злостный и оскорблённый.       И каков же твой интерес, Зандик?        — Я уже подумал, этого имени и в жизни не услышать… — но Дотторе обрывает себя, возвращаясь к основной теме разговора, стоило ему услышать неодобрительный выдох. — Предлагаю снова развалить бюджет нашего Банкира и создать Архонта, основываясь на твоём, Скарамучча, теле, и электро сердце бога.       Сказитель молчит, отведя взгляд в сторону. Сто процентов, есть подвох. И явно не самый безобидный.        — А по итогу что? Хочешь забрать сразу два гнозиса? Не дать Тарталье довести меня до Снежной и убить здесь? Или свергнуть ребёнка с места Дендро Архонта и поменять на меня, оставляя на поводке?        — Боюсь, мои мотивы так и останутся при мне. Но я действительно даю тебе шанс, Сказитель. Ты же у нас неполноценность свою хочешь опрове…        — Заткнись, ты ещё и оскорблять меня вздумал.       Дотторе усмехается, довольный тем, что смог нащупать точку, на которую стоит давить.        — И не думал о таком. Но я бы подметил, что моё предложение одноразово и если ты отказываешься сейчас, то отправляешься дальше с нашим многоуважаемым Десятым Предвестником.       И тут уже Чайлд не смог смолчать:        — То есть я сейчас тут вообще не причём? То, что ты отберёшь у меня мои труды как и Синьора… это снова решится без меня?        — Тарталья, успокойся. Никто не собирается забирать твои заслуги. Мы лишь дадим им шанс пробудить свой потенциал…       Не верится. Ни одному, ни другому. Но между тем, Скарамучча готов рискнуть. Что ему мешает или что он боится потерять, если висит над пропастью на простых надеждах? И Чайлд не находит возможности переубедить двоих человек. ***       Признаться Шестому Предвестнику в том, что решение было импульсивным, невозможно. Даже срывая голос от боли, что причинял ему хирургическими инструментами Дотторе, целеустремлённость брала своё. Тарталья, что зачастую ждал за дверью, мог бы, при желании, полностью обновить свой словарный запас или оглохнуть. Конечно, каждый из Предвестников знал, что никакие опыты Второго не заканчиваются без мучений. Но Сказитель не желал сдаваться и отпускать эту ложную, он уверен, нить, которая на данный момент была готова дать ему прямо в руки мечту. Так же это называют?       Решение похоже на безумие, не согласиться сложно. Но огромная, закрытая часть Академии и спокойное лицо Дотторе давали понять, что всё проходит удачно.       Когда мудрецы улыбались Тарталье, он видел не самые позитивные эмоции. Злые насмешки, самоуверенность и гордыня, словно сотня Сказителей окружили его. Хотя тот казался более сносным. Или это только сейчас… Вообще, отношение к нему у Чайлда почему-то менялось. Стало более… Лояльным и понимающим?       Хотя, пока он с ним не виделся, это могло и чудиться. И пусть перспектива остаться в дураках была не самой желанной, Тарталья не хотел обрывать все надежды куклы, благодаря чему терпеливо и настороженно ждал. Последняя воля, это же в какой-то степени так?       Робот, которого Доктор показал Скарамучче был огромен. Пусть ещё и не доделан, но с ним явно можно было совершить не одну революцию. Словно сошедший из другого мира, будто сбежавший из фантастического романа издательского дома Яэ.       И именно это вводило в дизориентацию Шестого Предвестника. Планы настолько масштабны, что и поверить сложно, будто это постановка, ложь. Несмотря на то, что Сказитель сам себя в этом убеждал.       Кукла с трудом передвигалась, спина ну слишком уж болела, сводила, заставляла кричать даже после таких простых движений вроде поднятия рук вверх, из-за чего Скарамучча пытался выдавить прерывистый смех, но не показывать тех страданий. Он сам хотел, жаловаться поздно.       Интересно, Дотторе это тоже с самого начала предполагал, если намертво заделал полость для сердца бога?       Но через пару недель оба Предвестника пришли к одному разговору, знаменующему конец приготовлений:        — Ещё не передумал становиться настолько сильным, так ведь?        — Дотторе, я тебя и так натерпелся ещё столько лет назад…        — Ну что же ты, я просто интересуюсь, — Доктор протягивает руку вперёд. — Гнозис?        — Если только поставишь его при мне.       И Скарамучча отдаёт в чужие руки шахматную фигурку, что была так ему дорога. Медленно, дабы не тревожить раны, идёт за ним, готовый ко всему. Доверия у него нет ни к кому. Но стоя перед громадной машиной, он молчит, смотря, как Дотторе на какой-то шаткой лестнице самостоятельно поднимается к груди робота и вкладывает специальный отсек гнозис.        — А не слишком уж большой будет эта полость? Она же диаметром как троих меня.        — В самый раз. Сам бы полез внутрь. Скоро сюда прибудет Путешественник, а ещё тебя давненько не видел Чайлд. Настолько истоскавался, что частенько сидел рядом с моей лабораторией и медитировал, думая, не угроблю ли я там его цель.       Скарамучча не помнил, как конкретно забрался внутрь этой массивной машины, но чётко помнил, как один из клонов Доктора постепенно присоединял к его спине. Сказитель ощущал движущуюся по ним энергию, что постепенно заполняет тело, возвращая умноженную втрое силу, которая была раньше.       Странно, но в этот раз, чувствуя себя связанной марионеткой, он чувствовал противоположность уязвлённости. Несмотря на цвет всего этого строения и различные знаки электро, Сказитель не отдаёт своего почтения Эи или кому-то другому. Напротив: он готов сразить каждого, будь то Архонт или человек.       Стоило сегменту Дотторе покинуть пристанище Шестого Предвестника, как сразу стало спокойно. Защищённый от всего мира в этом месте, ему не приходилось бояться того, что кто-то заберёт гнозис. Теперь он вмонтирован обратно. Ужасный, ужасающий мир остался позади, где-то в небытие.       Сила опьяняла, а постепенно… Приживающееся? Сердце казалось частью, что всегда существовала внутри Сказителя. Воспоминания, чувства, какие-то необъяснимые эмоции…       Страх. Недоверие. Гордыня. Жалость. Целеустремлённость, уверенность.       В голову словно незаметно подливали эти эмоции, ломая мировосприятие.       Это ли то, о чём думала Сёгун?       Ощущения были странные. Распирало. И эйфория, и смесь тех отрицательных эмоций, что были сильнее обычных, человеческих, будто бы мариновались веками…       Хотелось смеяться, по-детски радуясь исполнению своей цели. Как ни странно, все мысли о подвохе со стороны Дотторе были отброшены раньше, чем через минуту. Человеку не по силам противостоять Архонту, даже если информации о своих мотивах он дал ничтожно мало.       Сердце… Жить легко и так уютно, когда чувствуешь себя полным. Целым, восстановленным и… Улучшенным. Словно заново появившимся.       Теперь можно будет сполна отдать дань каждому, кто виновен. Каждому, кто лжёт и каждому, кто предаёт.       Но все эти мысли прерывает появление одного человека. Чайлд вполне энергично и позитивно заходит в помещение, распахивая огромные двери.        — Кукла, как там у тебя? — на пару секунд он замирает, видя этого робота полностью. Внутри Сказитель казался маленьким, ничтожным, но сам он себя явно так не ощущал.        — Прекрасно, неужели не видно?       Скарамучча хмурится, закрывая глаза, а после пытается поднять руку. Это он… Он его сюда привёл… И он причинил боль… Да как он ещё так легко и спокойно ходит, когда он, Сказитель, прогибается и морально и физически перед всем этим?       Ладонь механизма, что была раза в три-четыре больше человека, поднимается и также стремительно опускается, словно ничего и не весит.       Тарталья отпрыгивает, отбегает, после чего возмущённо смотрит на внезапно появившегося противника:        — Ты чего? Подраться захотел? — и пусть вторая фраза была уже веселее и азартнее, Десятый Предвестник прекрасно осознавал все сложности. Противник сильный… Это отлично, но почему-то сражаться не хотелось. Хотелось просто поинтересоваться о состоянии, желаниях, поговорить… Ладно, обменяться парой едких фраз…       Но, вызов принят. Собирая из воды клинки, Чайлд проходится по чужой механической руке, оставляя там едва заметную царапину.       Ответной атакой оказались три небольших смерча, что, несмотря на свой размер по сравнению с роботом, вполне могли поднять в воздух человека и покалечить.        — Придурок… ты думаешь, что сможешь противостоять Архонту, Чайлд? — угрожающий голос резал слух, как и ветер, что рассекал пространство. Шумно, очень шумно.       Тарталья не отвечает, а Сказитель, разводя руками, усмехается. Вихри исчезают. Ладонь снова поднимается и падает, нанося крио удар по платформе, что содрагается под силой.       Устоять невозможно: чуть подлетая вверх, Десятый Предвестник падает и оказывается почти сразу схваченным парой пальцев, что удерживали его за шарф. Воздуха не хватает, но кто об этом не станет молчать?        — Не лезь в дела Архонта, ты и так немало сделал ради немилости божества. Хочешь, я тебе всё припомню, червь?       Оказываясь на одном уровне со Сказителем, Тарталья бьёт кликом по одному из громадных пальцев.        — Слушай меня! — крик пронзает уши, а последние буквы словно искорёжены странным акцентом.        — Такими темпами мой труп будет тебя слушать, о новое божество. Нравится? Как по мне, эти слова мне не подходят, — сарказм и недовольство. Жизнь не будет ждать, пока кто-то договорит. Оборвётся — и всё.        — А я и не против. Тебе другого и не предписано. Электро, гидро стихия, все из них должны быть испытаны и тобой, согласись. Ты посмел…       Внезапно, чуть ли не под ухом у Скарамуччи раздаётся хриплый смех:        — Успокойся, это действительно звучит как крики десятилетнего ребёнка. А я в робота психически нестабильных сажать не собираюсь. Так что либо прекращаешь этот цирк и мучения своих же людей, либо я прекращаю это всё и дендро гнозис добуду как-то самостоятельно.        — Дотторе…       Пальцы разжимаются и Чайлд еле-еле может приземлиться на собственные согнутые ноги.       М-да, пожалуй, уязвлённое место ещё осталось.        — Скарамучча, неужели родители запретили играть в большие игрушки?        — Либо ты пропадаешь отовсюду, либо я сам жертвую всем ради того, чтобы воздать тебе по справедливости.        — Доттореееее, научи его думать головою! — возглас устремился в никуда, но Тарталья понимает, что со Сказителем что-то не то. Слишком уж он… Другой. Десятки прилагательных были либо заменены, либо приумножены по сравнению с прошлыми днями в путешествии. Можно ли это назвать обожествлением, если Царица таковой не была?       Но Тарталья уходит, а состояние, которое было им замечено, не улучшается. Наоборот.       И уже через несколько часов Сказитель встречает Путешественника. ***       Гробовая тишина быстро сменилась шумом, голосами, смехом и криками. Чайлд наблюдал за всем этим рядом со Вторым Предвестником, недоумевая:        — Что с ним?       Как ни странно, ответ он получил:        — Электро гнозис, как и любой другой, переполнен… Как бы выразиться… Скверной. И от её воздействия сбежать… Довольно трудно, — Дотторе будто и сам рассуждал, анализируя, а не говорил как факт.        — Ну и зачем ему тогда вообще это сердце бога?        — Меня из моей эмпиреи достать и не думайте. Фабула уже не подлежит изменениям, я достиг цели, — витьевато, метафорой, ему будто и отвечает Сказитель, хотя сам знать не может: просто сражается с Итэром, во время этого боя отпуская разнообразные фразы, некоторые из которых даже при желании Чайлд понять не мог.        — Сам расскажет. Я не стану влезать в его чувство неполноценности. Пусть кричит на своём латинском приветствия и восхваления самого себя.       Услышь это Скарамучча, хоть какое-то чувство благодарности, он испытать был бы должен. Если бы не «божественное» поведение.       Но и сам он в то время занимался не самыми простыми делами, привлекая к себе внимание обоих Предвестников.       Пожалуй, в лучшую сторону ничего не менялось. Это напрягало, заставляло волноваться… Тарталью. Некое странное, недоброе предчувствие охватывало обычный человеческий разум. Мыслями Сказитель явно был в своём мире, уверенный в своей победе, правоте и силе, хотя тело механизма уже было далеко не слабо повреждено.       Даже при желании Десятый Предвестник не смог бы описать всю ту злобу, сокрытую в простой фразе об уязвлённости. Тисками куклу словно тащило из того прекрасного мира, защищённого и комфортного, но Скарамучча пытался остаться, не признавать реальность, что у него и получалось. Но и Итэр своё дело знает: парализовать робота, даже находясь у того в ногах, он смог.       Он яростно кричит что-то на латыни, словно пытаясь этим убить Путешественника и весь мир, что ранит его, пока Чайлд вспоминает все те моменты, когда он был так не похож на себя сейчас… Из раза в раз, из секунды в секунду, было нечто иное, сейчас окончательно скрывшееся в коконе сладких грёз и фальшивых надежд. И Тарталья не знает, как безболезненно вытащить из этой приятной западни лишь одного человека.       На это противостояние смотреть не радостно. И на Дендро Архонта, подлетающую к поверженному роботу, тоже. Поражение — оно всегда поражение, но крики Сказителя заставляют сердце Тартальи сжаться. Почему при поведении последней твари, Чайлд ощущает жалость, будто ребёнка задели за живое?       Сам же Скарамучча пытается сопротивляться, не смотреть в глаза правде и больше никогда не разочароваться. Шепча о ничтожности людей, он тяжело дышит и настороженно смотрит на Буер. Как она…       Все мысли пропадают, стоит почувствовать трещащий, а после и разлетевшийся на куски, пласт металла на груди механизма.       Нет… Нет, нет-нет, она не посмеет… Но связь с сердцем бога словно и ослабевает. Как… Как так, он! Он — новый Архонт, ничто другое не важно! Эмоции, чувство полноценности, нужности и реальности своей жизни… Да плевать на робота, предназначение и самоутверждение, только оставь мне смысл существования! Он только обрёл его и только понял, что заблуждался, когда думал и хотел не появляться, чтобы не терпеть эту боль, чтобы не переживать эти кошмары в самой жизни, на яву…        — Подожди!       Больно, адски больно, но Куникузуши рвётся из робота вперёд, наплевав на собственное тело, спину и трубки, присоединённые к ней.        — Что угодно… — голову робота удаётся пробить и высунуть тело, отчаянно крича. Оставь жизнь, Нахида, не забирай всё… — Но не гнозис! Я ни за что… Не вернусь назад!       Скарамучча рвётся из робота, пытаясь достать до маленькой фигурки, уже близкой к руке настоящего Архонта. Словно пробудив от сна ледяной водой, к кукле вернулось трезвое восприятие событий.       Перспектива быть доставленным в Снежную, остаться без ничего, потерпеть полное поражение и лишиться всего, ещё раз доказав, что Эи была права в размышлениях о слабости…        — Это моё…       О каком понимании идёт речь, если Сказитель принесёт этим сердцем лишь хаос в город, подвласный Архонту Мудрости?       Но стоило и без того натянутым трубкам потерять связь с гнозисом, как те рвутся. Словно простая бумага, бросают куклу лететь вниз и видеть лицо Буер и такую нужную фигурку в чужих руках…       Какой смысл в сопротивлении или попытках спастись, если это враг, что в жизнь не отдаст сердце бога и сам убьёт его, Скарамуччу? Где остался стимул к жизни? Чего ему, кукле, терять сейчас…       С грохотом и безразличным взглядом, Сказитель падает на пол с огромной высоты и оказывается брошен там Архонтом Мудрости и Путешественником.       Тарталья подрывается со своего места, стоило Нахиде и Итэру скрыться за массивными дверями, и бежит к Скарамучче. Его не влекут мысли о приказе, о том, что куклу нужно доставить в Снежную целой, нет. Беспокойство, страх, словно тот же самый Тевкр или Тоня… Да вообще без разницы, но близкий, родной человек лежит там, не двигаясь. Не было времени понять, что там, в голове, происходит.       Сказитель лежит на одном месте, голова пробита в районе затылка, а рука вывернута в неестественном положении. Странное подобие крови растекается под телом.       Чайлд хаотично, нервно вспоминает действия в подобной ситуации, которые когда-то и слушать не хотел. Трогает руки, пульс на шее, открывает глаз, прислушивается к сердцу, наклоняется к губам, но ничто не двигается. Конечно, вполне возможно, что это — особенности строения куклы, но душащее беспокойство никуда не исчезает. Остаётся в груди и сдавливает, словно трубя о том, что Тарталья теряет время.       Но вот не думал Десятый Предвестник в своё время, что оказание первой помощи ему действительно пригодится.       Беспомощность заставляет руки дрожать, закрывая чужую рану на голове:        — Скара… Скааар, очнись, слышишь? Очнись… — над вопросом о том, что происходит с Тартальей, стоило бы задуматься. Чуть позже, не сейчас, когда он аккуратно толкал тело вбок.       Молчание. Давящая на уши тишина больше получаса обеспечивала волнение за жизнь другого человека. Несмотря на невыносимый характер, Чайлд не желал Сказителю подобной участи, что на самом деле странно и теперь он прекрасно это осознавал.       Вскоре двери снова открылись, показывая за собой ребёнка. Невысокая девчушка в белом платье с зелёными вкраплениями и с такими же украшениями стояла и не двигалась. Хотя она скорее рассматривала человека, находящегося рядом со Сказителем.        — Если собираешься его убить — пройдёшь через меня, — и для себя аргументируя это тем, что он должен довести Шестого Предвестника до Снежной, загораживает тело собой, поднимаясь.       Но Дендро Архонт, чуть наклонив в непонимании голову, отрицает, будто и не понимая чужого поведения:        — Я не убиваю бесчисленное количество животных, насекомых и птиц. И такую же вольную птицу я добивать не собираюсь. Пусть она летит, я лишь подлатаю ей крылья.        — Чего?        — Сказитель — птица, Чайлд. Пытающаяся взлететь без крыльев, просто зная, что кто-то мог это сделать, что какая-то целая птица махала крыльями и уносилась ввысь… И если ты действительно обладаешь способностью мыслить, то поймёшь, что я не желаю тебе и ему зла на данный момент.       Тарталья в недоумении хмурится. Звучит так, словно она хочет помочь тому, кто чуть ли не сгубил её страну.        — Если твоя «птица» ещё жива, Архонт.       Настороженно отходя, Десятый Предвестник следит за каждым движением ребёнка, но тот действительно не имел никаких злых умыслов. Осторожно переворачивая кукольное тело, Нахида замечает бирюзовый проблеск и, лишь положив на живот Сказителя, наклоняется к полу. Среди алой жидкости блестит анемо глаз бога.       Малая Властительница Кусанали не подаёт и вида, что напряжена или недоверчива. Хотя на самом деле, это так. Да, она прониклась чувствами к этой кукле, но глаз… Зачем, если это по крайней мере не заслуженно?        — Вот почему твой друг жив, — показывая на небольшой шар, как можно подумать на первый взгляд, Нахида скептически прикрывает глаза. — Теперь его осталось только дотащить до нужного места, ведь оставшись здесь ему явно лучше не станет.       Тарталья же только недоумённо смотрел на пол рядом со Сказителем. ***        — Это очередной кошмар. ***        — Я живой, понимаешь? Я был всего лишён и ты стала началом всего этого… За предательством — предательство, а ты, руководясь тем, что любишь меня, не желала избавиться от не нужной тебе жизни. Хотя я мог стать тобой, мог стать лучше тебя, понимаешь? Оставить меня на произвол судьбы в этом жестоком и нереальном мире… Это не есть любовь, мама, знаешь же? ***        — Друзья… Ты был моим другом, человеком, что показал мне человеческий мир. Семьёй… Человеком, что несмотря на всех остальных, говорил со мной, проводил время. Каждый из них, узнав, что я не человек, не такой как вы, гнали меня, желали смерти, осыпали проклятиями непонимающее дитя. И лишь ты слушал меня, был со мной и обучал. Я не ждал удара в спину от тебя, Кацураги… Как ты мог, как же?.. ***        — Ахах… Не держать… зла? Существо? ***        — Ты был таким же, честно. Никак не отличался, также верил, надеялся и боялся. Но ты был человеком. Слабым человеком. Я о тебе заботился, все пальцы изранил, пока ты наивно жил, слабея на глазах. Но почему, почему ты не проснулся… ты был ребёнком, полным надежд и желаний, почему ты отказался от них и оставил меня? И почему в пепле, в огне что я создал, не появилось твоего сердца, ты же сам говорил об этом… Почему ты мне солгал, почему я, когда остался там, остался полностью один? ***        — Добро и зло, любовь и ненависть, звёзды и трава… Какая ложь и заблуждение… Вы сами это создали, сами придумали и поверили. А я словно на наркотик подсел, глазу порчи доверился… Чувства… Это и есть та скверна, что дурит вас всех. И меня, ведь я хочу чувствовать всё и всегда. Но только не предательство, не боль… ***        — Почему этот остров? Напомнить мне о том, откуда я настолько кардинально изменился? Почему ради простой фигурки я должен был попасть сюда? Да и разве нельзя было отдать его ещё тогда, пять сотен лет назад, не заставляя меня страдать и мстить, страдать и мстить, страдать и… Помнить… Мико, почему? ***        — Вы там все безумцы, спорить бесполезно. Бомонд ваш жалок, но почему тебя, безмозглую ищейку, угораздило додуматься искать меня по всей Иназуме? Ты смог истязать меня и почему же продолжил насмехаться и дальше… Мало ли того? Я искренне не желал тебе мук, несмотря на ту фальшивку на месте сердца. Самосохранение, это же естественно. Я же не хотел подобного от тебя, Чайлд, даже несмотря на моё отношение к вам всем в Фатуи… ***        — Ложь… И планы. И фальшь. Лицемерие. Хитрость. Мы похожи, Дотторе, но я не приносил тебе такой боли. Сумасшествие… ***        — Да, пожалуй, я в какой-то степени и сам виноват во многом, но всё же, далеко не во всём… Буер. Не ты ли постоянно пытаешься влезть ко мне в сознание?        — Извини, но я не могу довериться кому-то вроде тебя. Ты это должен понимать, не так ли? Откуда я могу знать, что когда ты проснёшься, не разнесёшь всё и вся?        — Я не собираюсь просыпаться. И будить меня не нужно. Если не хочешь убивать сама — отдай Тарталье, он донесёт меня до Снежной и там уже мне голову снесут.        — Сказитель… Нет, Куникузуши… Твоё имя раньше не помнит даже Ирминсуль. Всезнающее древо не может сказать, кто ты или что. Но в тоже время, пока ты стёрт из всей памяти людей, артерии земли помнят всё. Ничто не вечно и даже память. Не было ли тех моментов, когда тебе было хорошо и без гнозиса? Неужели только он тебе и нужен? Только ведь ты можешь это помнить…        — Да. Отдай его мне и я проснусь. Я уйду из Сумеру и найду того, кто также мне пробьёт грудь, как ты в роботе. Я не желаю играть в ваши игры, просто отдай мне его! — Скарамучча не может сдержать эмоций и угрожающе смеётся, свысока смотря на Нахиду неадекватным взглядом. Словно какой-то приступ, истерика накатывает волной и проявляется… В этом.        — Я не могу.        — Ты можешь, Буер, можешь! Верни, верни мне то, что принадлежит! Ты — Архонт Мудрости и ты прекрасно понимаешь, что я не лгу, ты же это понимаешь!        — У меня нет ни одного сердца бога.        — Что… Как ты могла? Отдать оба этому… Безумцу? — руки задрожали, нет же, нет, не могла…        — Да. Цена была… Близкой к… Хм, адекватной.        — И что же могло быть тем, что стоило моей и твоей жизни? Силы и умений?        — Ты уверен, что хочешь это знать? За всю информацию можно поплатиться, да и я могу потребовать ответные знания…        — Говори.        — Я забрала каждое отродье, созданное Доктором и получила знания о небе Тейвата.        — О теории «фальшивых звёзд»?        — Да.        — Вон. Вон отсюда! Не хочу видеть, слышишь? — он подрывается к Архонту Мудрости и за долю секунды создаёт в руке молнию, словно пытаясь повторить удар ей в грудь ещё раз. Она заслужила, она виновата, она…       Скарамучча уверен, не будь он во сне, абсолютно все бы пронзила электро стихия, а не воздух, слабо пахнущий травами. Гнев. Чёртов клоун. Налил воды всем в уши, а потом забрал его же, Сказителя, исследования. Но голос Нахиды действительно исчез. Кукла осталась в кромешной тьме и без единого утешения. Один на один с собой и слишком уж сильными эмоциями. Хотелось смеяться. А кто запрещал это сделать во сне? Тут вообще можно творить всё, что душе угодно. ***       Лёгкое движение руки и облака исчезают, обнажая небо. Искорёжнное, порванное, луна на котором катится по странной траектории. И ни одной звезды. Трава под ногами тоже не самая приятная, но Сказитель не ощущает желания её менять. Словно отголосок из прошлого. Дождливый день, что закончился другим дождём и двумя красными ручьями в совершенно разных местах.        — Это было недоразумение? — Нахида снова задаёт вопрос, внимательно оглядывая поляну        — Я тебя не звал. Не желаю никого видеть.        — Это не ты. Это не ты, которого знают многие из нас и не ты, которым дорожат, Сказитель. Ты лучше того, чем был в роботе. Не слушай того, что тебе наговорила Эи, она не понимала многого… Дыши глубже и не нервничай        — Мне не нужны твои советы и успокоения, беспризорная девчонка. От меня хотя бы мой народ не отказывался, «Архонт Мудрости», — хотя он действительно прикрыл глаза и, несмотря на то, что находился во сне, набрал побольше воздуха.        — А если приду не я, а Итэр или Чайлд? Каждый из них знает тебя лучше, чем я.        — А мне откуда знать, что будет и как? Я сказал, что не хочу ничего знать и никого замечать.        — Подожди пять минут, ладно? Я искренне пытаюсь помочь, но, может быть, лучше, если это сделаю не я.        — Буер… — одно лишь слово наполнено сильнейшим ядом. Ему не нужна помощь. ***        — Ты же меня помнишь? — Итэр смотрит на Сказителя, который ни разу не сдвинулся с момента появления во сне другого человека. Лишь смотрел на это мерзкое небо.        — Да.        — И понимаешь, что я здесь не для того, чтобы медитировать?        — Да, тебя послала мелкая девчонка, возомнившая себя прекрасным Архонтом.        — Почему ты так считаешь?        — Сотня причин и некоторые даже касаются меня. Я бы спокойно променял сердце бога на более подробную информацию об этом небе, чем та, что написана на бумаге, которую я сдал Педролино. Ты же помнишь нашу первую встречу, так?        — Ага.        — Я бы смог…        — Но не сумел.        — Итэр… Я не угрожаю, но ты явно пытаешься окунуть меня лицом в мои дела, промахи, о которых ты ничего не знаешь.        — Знаешь ли, я тут тоже не по своей воле. Была б моя, век тебя не видел бы, — вспомнить, сколько вины лежит на Скарамучче — уж точно не захочется встречаться снова. Сотни загубленных жизней, обманы, угрозы…        — Ну я и не держу, иди и ищи сестру.       Сказитель не может и не хочет его терпеть, гонит из сна. И оставляет Путешественник после себя пустоту, грызущую тело изнутри. Правда… Скарамучча не хочет её видеть и принимать. ***        — Тяжело? — нет сил кричать, гневаться, но Сказителю противно.        — Нет, с пробитым сердцем хорошо, возвращаюсь в Снежную, уже спешу.       Тарталья смотрит на это небо:        — Что это?        — Картина, которую я могу вспомнить, вообразить, представить. Больше чем четыре сотни лет назад я увидел подобное… Утолил твой интерес?        — Вполне. Но что с тобой не так, если даже Дендро Архонт не может понять, что сделать?        — Буер-то? Меня больше интересует не она, а твои мозги.        — А с ними что не так?        — Давай говорить языком Архонта Мудрости. Видишь этот цветок? — в руке Скарамуччи осторожно цветёт небольшой росток, распускаясь мягко-лиловым цветом. В ответ кивок, после чего кукла отдаёт цветок в чужие руки. Стоит коснуться стебля Чайлду, как жизнь словно испаряется: растение сжимается, вянет и постепенно распадается в прах.       — Вот теперь и думай.        — Неужели и ты туда же? Разве нельзя прямо сказать?        — Ты не слишком уж прямолинейно воздействуешь. И не представляешь, как сильно я хочу тебя отсюда выгнать, как только ты поймёшь хоть немного то, что я бы хотел тебе сказать. Маски носить смысла уже нет, я всё равно слишком часто их за последнее время ломал. Да и перед смертью не надышишься, не наиграешься в защищённого от всех бед.       Проходит минута, другая, Сказитель начинает напевать странную мелодию. Похожей Чайлд не слышал, потому он смеет предположить, что это как раз из того далёкого прошлого. Но цветок… В голову практически не приходит мыслей. Тарталья слабо понимает намёки, не так удачно ассоцирует, предпочитая этому понятные предложения. Хитростям честность и обману, лести — битвы        — Та-та-так. Как догадаешься — Буер скажешь. Она всё равно от меня отстать не может.       Снова оставшись один, в голову лезут снова не самые позитивные мысли. Закрыв глаза, он думает, размышляет, но не мечтает. Вечным существам думать — словно ничего и не делать. Исчезнуть из жизни для кого-то, появиться в чьей-то ещё… Но Сказитель прекрасно осознаёт все свои возможности по пробуждению. ***        — Ты сменил обстановку? — ночной пейзаж Ясиори, его цветы и свежий воздух…        — Возможно.        — Чайлд твою загадку понять не смог нормально. Хотя я и объяснила ему, он отнёсся скептически. Но действительно ли ты хочешь ему открыться? Не боишься предательства?        — Он уже причинил мне боль. И сейчас он единственный, до кого я могу дотянуться и хоть как-то… Не знаю, почему хочу этого, но показать то, какого мне от того, что и как он сделал. Мне не нужны его извинения, его слова, я просто почувствовал себя чуточку лучше. И сказав это тебе, убеждаюсь, хотя мазохизмом вроде не страдаю. Хотя, честно скажу, если я проснусь, мне на глаза не попадайся.       Нахида почему-то улыбается, но кивает, а после уходит. А после возвращается, возвращается и возвращается, зачастую приводя с собой Тарталью. ***        — Согласись, если б можно было олицетворить отчаяние, то его именем было бы «Сказитель». Желающий кричать сквозь зашитый рот о том, что происходит и пытающийся всеми силами победить это состояние… — Скарамучча горько смотрит на ясное небо, понимая, что все низы того самого «отчаяния» уже пробиты и внутри нечто иное.       Проходит ещё сколько-то времени. Скарамучча не считает, но может ощущать себя лучше. Хоть чуть-чуть.        — Хорошо, я соглашусь. Но разве это то, что ты бы хотел мне сказать?        — Да. Это единственное, что я прочувствовал сильнее, находясь здесь.        — Извини.        — Будто бы мне нужны твои полные лжи слова.       Собеседник вздыхает, а Скарамучча не уверен. Не хочет и не верит. Ладно, спросит как проснётся.       И он прекрасно понимает, что ни у кого не спросит ничего, что хочет. Он возвращается в неуютную жизнь, как бы её не расхваливали другие. В пустоту, в бездну.       Кивок знаменует согласие лучше слов. Слов, что по мнению куклы, её унизят. ***       Пробуждение оказалось далеко не самым приятным. Боль во всём теле была ощутимой, да и сидящая рядом Нахида оптимизма особо не придавала. Лишь болтала ногами, свешенными к кровати, сидя у живота куклы. Осадочек после её действий остался, хоть где-то в глубине себя Сказитель и понимал, что сам виноват. Далеко, незаметно. И в голове оставалось раздражение, высокомерие. От него не избавиться, сколько бы Буер не пыталась его «исправить». Он умел молчать и умел привыкать. Научился только понимать и чувствовать, хоть немного, вот то, что он вынес из сна.        — Я всё-таки рискну появиться около тебя. Одежда вся изорвана, в коробочке лежит новая. Да, другая, но наверное тебе подойдёт. К тебе наведается Тарталья в ближайшее время. Я пыталась тебя подлатать. Ты вроде живой, значит всё хорошо. И ещё. К вечеру я к тебе наведаюсь.        — Можешь не торопиться, — и как давно Скарамучча начал так спокойно её и Чайлда воспринимать? На пятидесятый разговор или ещё позже?       И он остаётся в одиночестве.       Любопытство берёт своё уже через пару минут и Сказитель открывает аккуратную коробку. Если этот свёрток из огромных листьев можно так назвать. Экосистему Буер бережёт. Но не чужие нервы.       Внутри белая одежда с вкраплениями бирюзового.       По размеру вроде всё подошло, даже шляпа прилагается. Прошлое одеяние действительно в ужасном виде, потому новую критиковать нечего. Хорошо, что и она есть.       Как ни странно, снизу всего этого лежит перо. Мастерски вырезанное и служащее удостоверением личности в Иназуме. Приближенный к Сёгуну…       Резкий выдох и руки начинают дрожать. Он облажался, не смог, не доказал неправоту… Наоборот, подтвердил свою слабость… Даже мать… Больно. Настолько, что глаза слезятся. Механизм бесполезен, чего было с ним вообще возиться, если даже то, ради чего он создавался: быть заменой Архонту — не то, что он смог сделать…       Да, возможно поведение и выглядит детским, но оно и не будет другим в случае с этим человеком.       Убиваться можно долго, смотреть на откинутое от себя перо — ещё дольше. Горевать по гнозису… Да хоть вечность. И только выпавший из листьев, такой же, но маленький, свёрток привлекает собой внимание.       Осторожно подобрав и раскрыв, Скарамучча в первые секунды тупо пялится на украшение. Подносит к глазам, что размывают картинку мира перед собой, и смотрит, проверяет на подлинность. Не верит и не понимает.       Откуда здесь анемо глаз бога…       Не ему же. Но предмет не обжигает, не причиняет боли, лишь приятно мерцает своим цветом. Аккуратно ложа его себе в руки, Сказитель сосредотачивается и пускает из воздуха странный воздушный клинок. Это принадлежит ему, Скарамучче. Поверить сложно, но он пытается и потому улыбается. Тихо, неверяще смеётся, утирая рукой слёзы. Теперь они кажутся такими глупыми, но и не менее важными, ведь он ещё вернётся к этим рассуждениям.       И как ни странно, но кукла действительно чувствует слабые проблески чего-то… Что-то… Что же… Приятное, согревающее изнутри и придающее отличное настроение. Радость? Или что это? Просто из-за глаза бога? Или это Буер умудрилась что-то сделать?       При любом раскладе, зачем и за что ему эта «божья милость»?       И в добавок к этому, как ни странно, сердце внутри больше не ощущалось. Эта пародия на глаз порчи в виде главного органа организма не мешала, но и электричества по телу не ощущалось. Странные ощущения, которые и заметить сразу сложно. Это было привычным, но во сне себя почувствовать невозможно. А проснувшись, не вышло сразу приспособиться к этому реальному миру.       Необычно и спокойно. Хотя и не ясно, за что ему благославение Анемо Архонта       Но как и предвещала Нахида, вскоре дверь распахивается и Сказитель понимает, что в следующий раз нужно закрывать дверь за каждым полностью.        — Проснулся наконец? Теперь в Снежную?        — Нет… — Скарамучча выставляет руку с глазом бога словно щит, вперёд. Относительно нормальное настроение исчезает, но Чайлд лишь усмехается:        — Успокойся, я тебя вытянул. Не попадайся на территории Снежной — и будет тебе счастье. Дотторе согласился на своих условиях, что расскажет о твоей кончине, а электро гнозис, вот уж не сердись, будет присвоен как моя и его заслуга. Просто не привлекай лишних свидетелей из крио региона…        — Погоди. Тебе-то это зачем? Попахивает липкой. Сладкой такой и тягучей.       Но свою «защиту» Сказитель опускает.        — Подумай. У нас есть клинок и он блестит на солнце. Ничего на ум не приходит? Ну вот пока не додумаешься… Та-та-так, та-та.       Скарамучча натянуто смеётся, запутанный этой пародией самого себя. Но и в тоже время осознаёт что-то более глубокое, чем простую шутку.        — Я… Возможно подумаю над этим. Но ответь на один вопрос: откуда у меня анемо глаз?        — Ударился слишком сильно о пол, вот решили где-то там, далеко, что жалко тебя, да и лень постоянно ловить, сам летай.        — Да иди ты. Как я вообще тебя терпел? — беззлобно, но и с недовольством.        — Тебе, кстати, идёт, — показывая на одежду, Чайлд слегка улыбается.        — Если б мне ещё было нужно твоё мнение.        — Но ты и не против был его слушать.        — Да помолчи ты уже.       Тарталья уступает и действительно молчит, садясь на стул у кровати. Сколько времени он тут просидел за этот месяц… Терпению его можно было бы позавидовать.       Скарамучча же, словно затвердев, разглядывает глаз бога. Чайлд готов пошутить, но не хочет портить момент. Вообще он начал воспринимать эти короткие минуты как желание куклы побыть наедине с собственными мыслями, которые прерывать не стоило. Да и не хотелось.       Тепло тут. И внутри тоже. Словно не только воздух прогревался, но и душу что-то грело, как было с гнозисом. Только в этот раз ничто не было ему навязано, к свободе он наконец-таки пришёл. Пусть и спустя столько времени, сил, страданий и снов. Перелетающая за окном птица издаёт трель, а солнце у земли прячут облака. До того момента, чтобы ему скрыться, нужно ещё немного времени.       Через минут пять, за которые Скарамучча садится напротив Тартальи и лениво осматривает комнату, приходит Нахида. Неловкое молчание никто не прерывает. Оно не кажется лишним, неприятным… Скорее комфортным.       Но и Буер уже давно не приходит, чтобы просто побыть рядом и почтить своим визитом.        — Ну давай, что тебе нужно? — терпеливо и независимо, кукла наклоняет голову вбок, смотря на Нахиду, но не повернувшись к ней.       Та пару секунд болтает ногами, а потом начинает говорить, смотря в основном на Скарамуччу:        — Не думайте, что я такая не гостеприимная, но я не считаю прекрасным выходом оставаться тебе, Сказитель, в этом месте. Да и Чайлд явно тут уже засиделся, чем напрягает мой народ. Слухи расползаются быстрее самой проворной ящерицы и уже почти каждый житель Сумеру знает о твоём присутствии здесь. Хотя, ты и сам это понимаешь. Но всё-таки, Куникузуши. Думаю, тебе стоит искать счастье не в одном месте, а во всём мире. Не хочу быть грубой, но в мире ты один и привязываться не к кому и не к чему. Почему бы не отправиться в странствие и не попытаться увидеть своими же глазами всё то, что обычно ты бы не заметил, если на одном месте ничто не держит?       Скарамучча молчит, но прикрывает глаза, словно думает. Дендро Архонт уже давно заметила за ним такую привычку во снах. Когда он хочет что-то сказать, собирается, но что-то останавливает и будто обет запрещает.       Зато Тарталья молчать не собирается:        — Я, конечно, понимаю это всё, сам не горю желанием находиться тут, родина мне на то и родина, чтобы быть родной, но не слишком ли это спонтанно? Он ещё не проснулся, никого не проклял и не послал, а ты уже его выгоняешь…        — Чайлд.        — Возможно, я слишком быстро это сказала, но я не заставляю покидать это место прямо к завтрашнему дню. Хочу, чтобы вы просто имели ввиду моё отношение и мнение ко всему этому. Спокойной ночки, пусть звёзды вам окажутся мягким ковром! — Нахиду словно что-то подгоняет и она быстро убегает       Скарамучча хмурится, но молчит и только когда фигура Нахиды полностью скрывается вдалеке, заваливается на кровать. Словно в пустоту, сам себя вопрошает, не понимая, зачем Буер хочет, чтобы он уподобился человеку и вместо обычной куклы, пресекающей любые эмоции, стал абсолютно похожим на человека даже в его делах:        — И что такого в этих потехах людей… Тарталья, иди сюда.        — Ну что опять? — Десятый Предвестник уже хотел было уходить, как оборачивается и с долей интереса смотрит в чужие глаза.        — Вот ты чем любишь заниматься?        — Неужто Нахида натолкнула тебя на какую-то мысль?        — Ответь нормально.        — Ну… Рыбачить люблю, тренироваться, с родными время проводить…       Скарамучча хмурится. Натура людей — не безболезненная нежность и не такая повседневность, о которой Чайлд сейчас говорит:        — А если честнее или углублённее?        — Чегось?        — Ты же врёшь, согласись. Это повседневность. А ложь, предательства, манипуляции, игры с другими? Давай, описывай.       Скарамучча не двигается, когда Тарталья подходит к нему и садится рядом, как бы показывая, что он рядом и говорит честно. Скептически к этому относится. Иначе-то никак.        — Люди чувствуют, да. Они общаются друг с другом и боятся быть преданными, оставленными, потому врут, недоговаривают, предают сами… Ты разве так не делал, не можешь этого понять? Это не увлечение, это жизнь. Словно война, но где-то внутри тебя, осознаёшь?        — Если они боятся быть преданными, не стоит предавать самим. Даже ты, чтоб это всё и тебя в первую очередь, — обида, так это мог Скарамучча обозвать.        — Арауми или что-то ещё?        — Всё. Начиная от него и заканчивая путём до Сумеру.       Чайлд на самом деле не может толком понять, что ещё, но молчит, а после тихо предлагает, всё ещё смотря на юношу рядом:        — Хочешь, чтобы цветок снова зацвёл?        — Странно, наигранно звучит. Предательство забыть нельзя, разве ты не согласен? Или Синьоре ты всё простил?       Он не находит, что ответить, ведь Тарталья действительно не может отпустить факт того, что будучи мёртвой сейчас, Предвестница успела оставить далеко не слабый след на чужой репутации.        — Скар, у тебя очень предвзятое отношение к слову «предательство».        — Да что ты знаешь…        — Достаточно. Я больше месяца с тобой общался наедине. Не вся боль, которую ты чувствуешь внутри себя есть боль от того, что ты был кем-то оставлен.        — Но всё равно же твой поступок это не отменяет. И ничей другой.        — Я осознаю, что причинил тебе вред и даже сейчас не смог бы найти другого пути для того, чтобы ты не ушёл или прошёл бы тот путь со мной. Ты нужен Царице целым и я не понимаю, почему Дотторе плевал на это. Угрозы и боль, они же не чужды тебе. Ты и сам похожим пользуешься ведь. Тебя знает каждый новобранец в Фатуи.       Тарталья осторожно касается чужого бедра, нежно проводя по нему рукой, пытаясь успокоить ещё не озвученное возмущение и погладить, за что сразу же получает сильный удар по этой же конечности, что заставляет её убрать.        — Это не отменяет того факта, каково мне было.        — Слушай, а ты за свои века вообще хоть с кем-то по душам говорил?       И Скарамучча, не двинувшись, спрашивает, чуть устало глядя на Чайлда снизу вверх:        — Зачем людишкам что-то знать?        — Но я же знаю, — возразил Тарталья, снимая с себя маску и показывая кукле. — твои разговоры и мысли известны хоть кому-то на свете, как бы ты за подобным не прятался. И это делает жизнь удобнее, несмотря на риск быть преданным. Вопрос только в том, кому ты доверяешь.        — Ты хочешь сказать, что резко поумнел или как?        — Я и так умным был. А если по поводу тебя… С Нахидой пообщаешься — всё, что нужно узнаешь и поймёшь.        — Ты хочешь сказать, что я — открытая к вам обоим с обоих сторон монета?        — Мм… В некотором да, — чуть помолчав и подумав, Чайлд соглашается.       И Тарталья искренне не хочет продолжать эту тему более. Попахивает конфликтом, учитывая характер находящихся в комнате. Кукла скрывается за дверью, а возвращается через минут десять с уже мокрыми волосами, словно сходила в душ, хотя, вероятно, так и было.       Скарамучча же, вернувшись и усевшись обратно на кровать, просто и спокойно перебирает в своих руках глаз бога и всё никак не может его оставить. Так было и с гнозисом, когда тот вернулся к нему. Анемо вещица не так убедительно заменяет электро сердце, но тут уж жаловаться глупо. Это всё равно признание. Того, что он здесь, в этом мире, и его не забыли, не оставили на произвол и верную смерть.       Никак, конечно, не забыть всё и всех, но с пропажей прошлой жизненной цели, они стали некими… Призраками прошлого, так выражаются люди. Кукла стала чуть легче это воспринимать, вспоминать, но забыть ничего не смогла.        — Скара, я не привык, конечно, извиняться, — учитывая, что делал он это лишь изредка со своей семьёй. — но я искренне не хочу, чтобы ты держал на меня обиду. Я признал ещё давно свой поступок, надеюсь и ты сможешь меня понять, как и пытался я объяснить тебе его мотивы.       Как будто называть вещи своими именами — нечто страшное.        — Могу их понять, но не могу принять то, что кроме боли от тебя мало что поступало, а сейчас ты постоянно вертишься рядом со мной, — Куникузуши откровенен, как и всегда. Как и Сказитель, он не лжёт, ибо ненавидит подобное. В мире вранья хватает. Садясь на кровать, он поворачивается всем корпусом к Чайлду, уже готовый к этому разговору.        — Раздражает?        — Очень.       Тарталья только тихо усмехается своим мыслям, а после спрашивает:        — А если я принесу не только боль?        — Я не тот человек, которого ты станешь беречь. Когда ты рассказывал о своей семье — да, их ты будешь оберегать как зеницу ока. Они — частички в твоём сердце. Я же временная встреча, признай это и перестань меня достава…       Чайлд и слушать дальше не хочет: подаётся вперёд и вводит Скарамуччу в шок своим движением.       Соприкосновение губ оказалось, как ни странно, аккуратным. Положив одну руку на затылок куклы, Тарталья не даёт ей отстраниться и углубляет поцелуй, не проявляя и капли агрессии. Проходясь собственным языком по дёснам, вскользь сплетается с чужим.       Отстраняясь, сразу же получает возмущённое:        — Ты чего, совсем обнаглел? — но ответ получает, уже будучи лежачим на кровати, откуда только и успел приподняться:        — Клянусь, тебе понравится. И я не принесу той боли, которую ты запомнишь, — поверить не выходило, но и хотелось…       И спускаясь от лица к шее, Чайлд не скупится на поцелуи и лёгкие щипки, что действительно не приносят дискомфорта. Скорее, доставляют странные, но приятные ощущения, что постепенно и незримо расслабляют тело, бывшее на взводе уже столько лет…       Одежду Тарталья постепенно снимает, оголяя сначала плечи, которые быстро ласкает, а после и грудь, кожа на которой в кровь расчёсана с левой стороны.        — Это ты зачем? — отстранившись, Десятый Предвестник искренне не понимает, пока ему не разжёвывают всё и сразу:        — Полость… Для сердца. Не открывалась, а гнозис сначала должен был быть помещён туда. Времени пока я сбежал не было, чтобы церемониться. А что с этим местом оказалось на самом деле… Давай не будем вспоминать, — Скарамучча спокойно прикрывает глаза, хотя холод, бегающий по коже, так и напрягает. Несколько секунд назад было теплее от чужого тела.       Одёргивая самого себя простым «разнежился», снова смотрит на Тарталью и уже хочет было подняться, но тот осторожно проходится своей рукой по ранам от острых ногтей и оставляет мокрую дорожку по бокам от болезненной зоны. Невесомые касания и тёплая слюна после этого заставляют снова сдаться в чужие действия, что казались во многом и чуждые. Лаская самого себя, до такого руки у куклы не доходили, а довериться кому-то ещё…       Новое должно было пугать, но думать об этом не хотелось. Не хотелось вспоминать о боли, пока была дана такая отдушина.       Причиной ли было волнение, или это реакция тела, но дыхание становилось тяжелее, а в районе живота тянуло, хотя до туда Чайлд ещё не дошёл.       Отворачивая голову в сторону, Скарамучча чувствует чужие пальцы у своих рёбер и паха, но не хочет это прекращать. Физиология тела и у исскуственного человека присутствует, потому он слегка ёрзает, но не прерывает прелюдию своими действиями.       Разум будто балансировал на лезвии ножа, разрываясь между мыслями и реальностью. Чувствительная кожа словно пустыня после разлива реки, реагировала на каждое движение, ожив. Будто дефицит дрожи и чувств наконец прервался и накрыл волной.       И уже будучи абсолютно открытым Тарталье как ни посмотри, Скарамучча словно и не думал о том, что делает, лишь отдавался чувственному поцелую, что был уже намного более смелым и откровенным.       И уже минутой позже, он, полуприкрыв глаза, ожидал, пытаясь тщетно не акцентировать внимание на проходящем у него в ногах. Там сидел Чайлд и осторожно растягивая его с помощью масла для рук, так удачно замеченному на столе в паре шагов от кровати. И пока один палец осторожно погружался на вторую фалангу, причиняя дискомфорт, что был не так заметен разгорячённому телу, Тарталья позаботился и о налившемся кровью члене. Проходясь по основанию рукой, он часто поглядывал на эмоции, изображённые на лице Скарамуччи, пока тот об этом особо и не думал. Слегка открыв рот, чтобы было удобнее дышать, расслабился, вероятно, находясь в собственных мыслях.       Со вторым пальцем было сложнее, но и невозможного Десятый Предвестник не замечал. Проходит всего пара минут, как Чайлд уже тихо шепчет, закинув на свои плечи чужие ноги:        — Сейчас будет чуть больно, — И кукла ощущает это секундой позже. Вздрогнув, не кричит, прикусив собственную губу, и просто сжимает рукой простыню, пока Тарталья максимально осторожно и нежно пытается двигаться.       Толчок, толчок, боль незаметно смешивается с фантомным наслаждением от прелюдий, а мозг ведётся на этот ложный консонанс.       Вслух ничего не говоря, от куклы доносится лишь подобие прерывистого мычания и громкое дыхание, пока в один момент это всё не разрывает грудной и неконтролируемый стон. Все мысли растворяются, оставляя лишь желание ощутить ту расползающуюся по телу дрожь и тот отрадный экстаз, заставивший забыть обо всём.       Ему не хочется ничего говорить, слова кажутся лишними, тело прекрасно выражает все чувства, но Чайлд всё же спрашивает, с трудом, но также осторожно двигаясь под нужным углом:        — Ты в порядке?       Скарамучча не может сразу ответить, воздух и так в большинстве своём уходит на неконтролируемые стоны, что ласкают уши того же Десятого Предвестника. И через силу, прерываясь, пытается ответить.        — Тарта… — не выходит, стуки тел и звуки, издаваемые обоими, заставляют постоянно набирать по-новой воздуха. Дышать тяжело, но ощущения настолько приятные, что и внимания обращать не хочется.        — Аякс, если тебе так будет легче, — ему проще, он может остановиться и наклониться, шепча это в ухо, контролируя собственные чувства.       И кукла шепчет, на грани слышимости, одно слово, пока может. Чайлд слегка поднимает уголки губ вверх и ускоряется, смотря за реакцией, что никак не противоречила характеру движений.       Теряясь в ощущениях и будто находясь уже не в этом мире, Скарамучча осознаёт себя спустя время, когда Тарталья тяжело встаёт с кровати, слегка пошатываясь. Минут десять у него уходит, чтобы хоть чуть прийти в себя и одеться, приведя себя в порядок, пока Куникузуши только восстанавливает дыхание и медленно садится, смотря на Чайлда чуть притуманенным взглядом.        — Бывает же и не больно, так? — бормоча себе под нос, Десятый Предвестник уделяет внимание.        — Вполне, — кажется, что рёбра сейчас сомкнутся, а муть в глазах так и останется с этим приятным чувством по телу. Хотя последнее было бы очень даже удачным. — Прощения просить так захотел?        — Ммм… — гордость словно сошлась в схватке с честностью и Чайлд молчал, а потом уклончиво отвёл голову в сторону, как бы допуская этот вариант.        — Ты не один, вот что хочу сказать. Даже когда я уеду в Снежную, ты не останешься в мире без помощи.       Скарамучча предпочитает ответить молчанием.       И прежде чем Тарталья уходит через несколько минут, кукла открывает рот и почти сразу же говорит иное, одёрнув себя от ненужных мыслей и рукой снимает с кровати постельное бельё, даже не вставая на ноги:        — Извинения приняты.       Уже поздней ночью, он сожалеет о своём решении, ощущая странную пустоту, холод не только по телу. Прижимая к себе глаз бога, что держал в обоих руках, только сворачивается на кровати и медленно засыпает. ***       И на рассвете следующего дня Скарамучча смотрит на восходящее солнце, повесив за спину сумку, на которой болталось старое перо, выкованное из металла.       Конечно, решение не самое приятное — уходить с ноющей поясницей, что при любом движении напоминает о себе, но и оставаться там он больше не хотел.        — Неужто и не попрощаешься? Странник решил уйти странствовать, забыв обо всех?       И Странник улыбается, не повернувшись:        — Собрался уже? У Снежной разойдёмся, непослушная марионеточка Царицы.       И Тарталья хочет соврать, что кукла не изменилась, но лишь усмехается и равняется с ней.