Гранат и овсяное печенье

Сладковатый, терпкий, с кислинкой, аромат граната витает на всём этаже. Идя по пустому коридору, Намджун прикрывает глаза и ловит носом этот запах, от которого в мыслях возникает элегантный силуэт с гордо поднятой головой, но слегка ссутуленными плечами, ледяной взгляд тёмных глаз, обладатель которых будто бы взирает с высоты королевского трона, губы, сжатые в полоску. Запах Юнги подходит ему как никому другому. Намджун имеет бесценную возможность чувствовать его, приближаясь к волосам Мина, накидывая пальто на его узкие плечи, или же стоя рядом с молодым господином на важных мероприятиях, где нельзя обойтись без телохранителя. У Юнги много недоброжелателей, и Намджун знает это лучше, чем кто бы то ни было. Аромат становится насыщеннее, чем ближе Намджун подходит к чужим покоям. Остановившись у двери, он тихо стучится. — Господин, я купил всё, что вы просили. Несколько секунд ответа не следует. В глухой тишине Намджун слышит только шелест одеяла и тяжёлое дыхание за дверью. — Оставь, — голос, пытающийся сохранить твёрдость, звучит надломленно и хрипло. Это привычный тон, с которым говорит Юнги, но непривычные обстоятельства. — Я могу войти? — Намджун кладёт руку на холодную дверную ручку, но слышит резкое: «Нет!» Он не нажимает, однако руку не убирает. Говорит спокойно и отстранённо, так, как должен говорить слуга с господином. — Подавители вредят вашему организму, господин. Они могут привести к бесплодию. — Плевать! — дыхание за стеной сбитое, частое, тяжёлое. Юнги горит внутри и снаружи, и Намджуну не нужно видеть его, чтобы чувствовать это. — Проваливай. Я справлюсь сам. — Позвольте помочь вам, господин. — Нет! Оставь таблетки и уходи! — Здесь не только таблетки, — Намджун улыбается, одним махом стирая всю формальность между ними. — Я купил ваш любимый шоколад, а ещё овсяное печенье и карамельный чай. Долгая тишина теперь не нарушается даже шорохом одеяла. Спустя полминуты Намджун слышит тихое неохотное: «Заходи». Он открывает дверь и погружается в густую тьму, душную и полную запаха граната. Полоска света от двери не дотягивается до кровати, так что Юнги Намджун не видит, но отлично чувствует его запах и жар. Когда закрывается дверь, он на ощупь находит выключатель и включает лампу на столе, тёплый свет которой разливается по комнате. Юнги, свернувшийся в уголке кровати, с головой укутался в одеяло, так что сейчас, на контрасте с тем, каким Намджун привык видеть его изо дня в день, выглядит умилительно. Он выглядывает из-под одеяльного кокона, стреляет узкими глазами, и Намджун вновь не может сдержать улыбку, присаживаясь на край кровати. — Давайте обойдёмся без подавителей, — больше нет причин сдерживать лавину нежности. Блестящие глаза Юнги сужаются ещё сильнее. — Дверь закрой, — бурчит он, и Намджун незамедлительно следует указанию, на всякий случай пару раз проворачивая ключ. — Я купил контрацептивы. Можете не беспокоиться. Юнги молчит, будто бы всё ещё колеблясь. — Кроме нас в доме никого нет. Об этом тоже можете не беспокоиться. Тяжёлый вздох, и Юнги, не утруждаясь вылезти из-под одеяла, садится на кровати и только после этого неохотно сбрасывает плотный тканевый капюшон. Обнимает себя за плечи, сгибается будто от холода, хотя в комнате так жарко, что Намджуну тяжело дышать в плену рубашки, жилета и пиджака. Юнги выглядит хрупким, особенно когда держится за живот и валится на бок в позе эмбриона. Он дышит тяжело и стонет от боли. Намджун недолго роется в пакете, находит новую упаковку таблеток, вскрывает и протягивает Мину пару белых шайбочек вместе со стаканом воды, стоявшим на столе ещё до его прихода. Юнги послушно проглатывает таблетки и морщится от горького вкуса. — Это подавители? — в ответ на запоздалый вопрос Намджун мягко улыбается и ласково проводит большим пальцем по горячей щеке с лихорадочным румянцем. — Нет. Жаропонижающее и обезболивающее. Юнги подозрительно щурится, убирая со своего лица чужую руку. — Ты надеялся, что я позволю собой воспользоваться? — Я надеялся, что помогу вам облегчить боль без вреда для здоровья. Но если вы не хотите видеть меня сейчас, я пойду. Намджун поднимается с кровати, но чужая рука крепко вцепляется в его пиджак. — Нет. Останься. Он возвращается на место, едва заметно довольно ухмыляясь. — Трахни меня, или я прямо здесь и подохну. Намджун снимает лакированные туфли и растягивается на кровати напротив Юнги, упираясь ногами в деревянную спинку, хотя широкую и высокую кровать язык не повернётся назвать маленькой. Касается пухлыми губами пылающего лба, оставляя на нём целомудренный поцелуй, прижимает к себе дрожащее бледное тело, зарываясь пальцами в мокрые волосы. Юнги сам прижимается к широкой груди, дыша родным запахом, обнимает, цепляясь, как за последнюю возможность спастись. — Отец уехал надолго? — бурчит в серую жилетку. — Минимум на несколько часов. У него конференция. У нас достаточно времени. Мычание где-то внизу сменяется короткими поцелуями, цепочка которых добирается до шеи. Намджун откидывает голову, открывая больше пространства, и чувствует волну мурашек, пробирающих тело насквозь, от каждого прикосновения губ. Переворачивается на спину так, чтобы Юнги оказался сидящим на нём, но слышит хриплый голос: — Сверху будешь ты. Намджун кивает, осторожно перекладывая Юнги на кровать и подминая его под себя. Сверху открывается прекрасный вид: у Юнги красные щёки, капли пота блестят на висках, губы влажные и чуть припухшие, но взгляд своенравный, подобающий статусу, даже высокомерный. И в таком уязвимом положении Юнги остаётся собой. За это Намджун его и обожает. — Давай быстрее, — рявкает раздражённо, и Намджун позволяет себе ухмыльнуться. — Ты слишком красивый. Не могу налюбоваться тобой, — последняя стена между ними, уважительное «вы», с грохотом падает и рассыпается. Намджун опускается, касается губами тонкой бледной шеи, чувствуя под кожей трепетно пульсирующую артерию, прижимает руки Юнги к кровати над его головой. Достаточно сильно, чтобы создать иллюзию доминирования, но недостаточно, чтобы Юнги не смог выбраться когда пожелает. Он выцеловывает шею, осыпает поцелуями ключицы, но не тянет слишком долго и по ступенькам рёбер и впадине плоского живота спускается к его низу. У Юнги стоит давно и крепко, член требует внимания, но ещё больше его требует влажная дырочка внизу, под которой уже образовалась лужица из смазки. Чужое дыхание становится чаще и рванее, когда Намджун слегка покусывает молочную кожу на мягких бёдрах, спускается к члену, обхватывает его кольцом из пальцев и ведёт от основания к головке, большим пальцем убирает капельку предэякулята. Юнги вздрагивает, но по привычке сдерживает голос, и Намджун его за это не осуждает. Пальцы утопают в смазке, стекающей по ягодицам, и двигаются внутри свободно и плавно. С уст срывается тихий стон, когда Намджун нарочито медленно трахает двумя пальцами, разводит их внутри, сгибает и глубоко толкается внутрь без резких движений, планомерно раскрепощая Юнги, зная, насколько трудно ему кому-то раскрыться, избавившись от почти приросшей к лицу маски холодности и порядочности. Юнги разводит ноги шире, подаётся бёдрами навстречу длинным пальцам, матерится себе под нос, из-за чего Намджун улыбается. Он вынимает пальцы, слизывает с них смазку и сбрасывает с плеч пиджак, оставшись в жилете, рубашке и брюках. Юнги наблюдает за его пальцами, расстёгивающими пуговицы на жилете и рубашке, так сосредоточенно, будто в его голове происходит сложный аналитический процесс. — Ты когда так накачаться успел? — спрашивает, не отводя взгляда, а Намджун скидывает рубашку на пол, испытывая даже толику смущения. — Я твой телохранитель, Юнги, мне нужно постоянно держать себя в форме, — вновь опускается к нежной коже бёдер, оставляя на ней несколько розовых засосов, вместе с этим расстегивая ширинку на брюках. — Я не замечал, что ты такой огромный, — Намджун тихо смеётся, избавляясь от последних элементов одежды и потянувшись к пакету с покупками, чтобы достать оттуда контрацептив и раскатать латекс по члену. — Ты не очень внимательный. Наконец, он подтягивает к себе Юнги, который скрещивает ноги на его пояснице, и упирается головкой члена в пульсирующую дырочку. Юнги обнимает за шею, практически повиснув на Намджуне и, когда член оказывается внутри него наполовину, сам прижимается ближе, чтобы почувствовать больше. Намджун не спешит, двигается медленно и плавно, и Юнги требует ускориться ровно до тех пор, пока движения чужих бёдер не становятся глубокими и чувственными, заставляющими глухо стонать и короткими ногтями царапать чужую спину. Намджун осторожничает, но не из-за страха навредить, а из-за желания позаботиться и позволить почувствовать долгое, тянущееся, как карамель, удовольствие, которого так не хватает Юнги в обычной жизни. Он целует его влажно и нежно, в такт движениям их тел, шепчет ласковые глупости, которые Юнги терпеть не может, но сейчас не в силах высказать своё возмущение, и которые Намджун копит в сердце всё то время, что они находятся близко друг к другу, но невозможно далеко. Только когда Юнги находится на исходе, стонет уже откровенно и громко, произносит почти слёзное «Намджун, быстрее», Намджун начинает двигаться резче и быстрее. Юнги сжимает его член в себе, впивается пальцами в его спину и кончает с чужим именем на губах. Намджун ещё недолго толкается в расслабленное после оргазма тело Юнги и также кончает в презерватив, завязывая его и выкидывая в мусорное ведро неподалёку. Он стирает сперму с мокрого тела Юнги влажной салфеткой, ложится рядом и прижимает его, разомлевшего, к себе, ожидая, что Юнги быстро провалится в сон, однако слышит хриплый, севший, но требовательный голос: — Печенье доставай. И шоколадку.