Мёртвый король

      Ичиго не удержался от комментария. — Ого, в тебе есть милосердие… немного… и очень глубоко.       Айзен выглядел разочарованно. Очень. Куросаки почти пожалел о сказанном, но вовремя вспомнил, что причин для недовольства у собеседника много, следовательно, безобидная фраза могла и не быть катализатором. Соуске казался обессиленным. Дорога до шестидесятого района Руконгая вымотала, волнение заметно исказило черты лица. Ичиго опустил голову в тщетной попытке спрятать улыбку. За него переживали, искали, теперь тащили на себе.       Хотелось повозмущаться — несли на руках, излишне крепко прижимая к груди, а нахождение в детском теле лишь усиливало общее смущение. Но не стал. Времени осталось слишком мало, а Айзен ещё не заметил. Мимо проносились хлипкие домики, иногда — растерянные прохожие, не ожидавшие встретить синигами так далеко от Готея. Трудно понять, насколько в прошлое получилось отбросить. Ичиго прикрыл глаза, решая, что это не имеет значения. Пока улицы полны душ, ветер не разносит дым от погребальных кострищ и не слышно монотонного треска — всё в порядке. — Ты мог отправиться на перерождение. Снова стать человеком.       Он не стал отрицать, только улыбнулся чуть шире. Айзен, не получив желаемой реакции, прервал затянувшееся молчание, спросил прямо, приняв ещё в первое десятилетие знакомства, что иначе с Куросаки никак: — Почему ты перенёс себя в Сейрейтей?       Соуске понимал многое, порой слишком. Бывший временный синигами рассыпался в догадках — мог ли узнать, как сильно хотелось его увидеть? Желание заставляло втягивать в себя воздух. Отгонять вязкие мысли, рисуя в уме высокие стены, проворачивая скороговоркой последние слова, озвучить которые был обязан. Ждал, невидяще смотря на светлеющее небо, ждал, падая в беспросветную тьму, ждал, просыпаясь и высчитывая секунды до неминуемого. Тоска убивала быстрее истощения. В нём ещё зияла пустота от потери, заставляла, теряя рассудок, звать умерших, как мантру повторять имена, не надеясь изменить, но всё равно… Враг, готовый соткать ковёр из человеческой плоти ради своей полубезумной цели, опасный, лживый, утопленный в грязи, — последняя нить в его руках. Разве он не был обязан её защитить?       Сначала потому, что других не осталось. Потом из-за полуслепой привязанности.       Ичиго не гнался за величинами мысли, не искал за одним ответом другой. Простая, естественная в своей неизбежности потеря стала новой основой, глубиной, в которой предпочёл исчезнуть, только убедившись, что драгоценное чудовище спасено.       Как объяснить это? Как сказать, удержав каждую эмоцию, передать, при этом не исказив?       До ужаса нелепая детская ручка казалась чужой. Ичиго нахмурился, согнул один палец за другим, привыкая. Затем постучал по поверхности чужого белоснежного хаори. Как надеялся, там, где у Соуске сердце. Поймёт ли?       Становилось холоднее. Может, поэтому его так крепко прижимали к груди?