госпожа луна.

как строится дорога к облакам колючими осколками камней,

как жмутся волны к берегам, бегут от гнева грозовых огней,

как в вечности скитаются ветра, гонимые от ночи до утра,

как прячется от света госпожа луна,

как изнывает от тоски, как требует тепла она!

так точно ты хватаешься за хвост химеры,

ты плавишься от глупой своей веры.

ты может солнцем станешь над луной,

затмишь всё небо звёзд одним собой!

но боже.. что нам дать тебе взамен?

взгляни, весь мир твой обратился в тлен.

***

кадзуха смотрел на ещё не высохшие чернила. они блестели при свете свечи и от этого казалось, что написанное — что-то неземное, невозможное. ему хотелось чтобы так и было на самом деле. судьба неполноценного человека по-началу волновала его лишь слегка, как волнует поэта мысль и желание поскорее запечатлеть на бумаге впечатления от какого-нибудь потрясного события. но кадзуха думал об этом слишком долго, –постоянно, – и сделал этого человека своим собственным лирическим героем. образ странника, бегущего от вечности переплёлся с этим брошенным и всеми забытым маленьким созданием — именно созданием, каэдэхара наделил его поистине неземными качествами, волшебными, нерукотворными — и вместе они являли собой гармонию пути и бессмысленных скитаний. кадзуха до такой степени облюбовал своего героя, что в какой-то момент начал общаться с ним в своих мыслях. и это стало так естественно, что погрузиться в сон он мог лишь после того, как сочинит у себя в голове хокку и прочтёт своему дорогому другу. а во снах он неизменно видел его улыбку и глаза, излучающие небесный свет. он создал своё собственное божество. он любил его и верил, что это самое чудесное существо на свете. для куникудзуси все дни одинаково серые. и только один, последний, что не смешался с бесцветной ерундой, пылает кленовым огнём и приятно обжигает. он знает почему так, но не хочет понимать. когда они вдруг встречаются спустя столько дней, ничего не происходит. листва всё такая же зелёная, цветы такие же душистые, а птицы так же сладко поют. кадзуха замирает, у него в голове разбивается хрустальный шар веры и поклонения своей святой любви — его волшебный бог стоит напротив и спорит с торговцем закусками на повышенных тонах. люди, не обращая внимания на растерянного юношу, продолжают сновать туда и сюда, задевая его плечами и сумками. куникудзуси, случайно обернувшись, ослепляет его светом своих очей. кадзуха моргает, — сомкнуть веки, выдохнув стук сердца, и разомкнуть, вздрогнув от страха, — а человек шагает к нему, со странным беспокойством на лице.

о боже, не гневайся.

— эй, юнец, ты в порядке? — руки холодные хлопают по щекам, а у кадзухи глаза слезятся. неужели его чудесный друг действительно живой? так близко, настоящий? на глаза опускается тень, будто мягкая прозрачная ткань, а в ушах шум моря, ласкает слух и с трепетом поднимает воспоминания из глубин сердца. кадзуха открывает глаза, смотрит в потолок, где цветной мозаикой выложены арабески и теряется в желании проследить движение каждого листочка, каждой веточки лозы. — проснулся наконец, — голос как гром сверкает, режет воздух, до мурашек. в животе то ли от голода, то ли от волнения, что-то скребётся острыми когтями. кадзуха приподнимается на локтях, но его тут же укладывают обратно лёгким толчком в плечо.

о боже, не отвергай меня.

заварной чайник чуть было не выскользнул из рук, когда лежащий до этого на койке средь цветастых подушек, — отвергнутый, — вдруг кинулся к нему на шею. горячая вода не разлилась, но куникудзуси в тот момент был уверен, что тонет в кипящем котле. желая прекратить это, он не мог и звука произнести. язык онемел, а в горле пересохло. будто прочитав его мысли, бледный юноша отстраняется так же быстро, как и примкнул к нему. — я... — у него голос тихий, хриплый, и губы дрожат. он смотрит на него бегло, будто боится поймать ответный взгляд, и сутулится, только сейчас с прихлынувшим к щекам румянцем осознавая как опрометчиво и глупо поступил. грешно смел коснуться его. — как станет лучше – иди своей дорогой, — куникудзуси ставит чайник на стол и понимает, что не чувствует рук, они до такой степени пригрелись, что жар стал казаться холодом. — ты не помнишь меня? — чуть громче, чем до этого бросает он с отчаянием, прямо в спину уходящему своему наземному созданию. и за мгновение, что птица пролетела, заслонив собой луч солнца, внутри разрастается мрак отчаяния и печали, и тут же устремляется вверх. кадзуха терпит потрясение, но знает, что если позволить себе передышку, в следующий момент всё рухнет, пронесётся мимо него. юноша видит, как его светлый, милый сердцу, оборачивается, смотрит с непониманием и растерянностью в глазах.

боже, позволь утешить тебя.

— не помню, — он качает головой, хмурится и не может поверить, что всё это происходит с ним. что за чудак смотрит на него такими глазами? что за желание в них разгорается? что за нежное чувство скрыто за языками пламени? куникудзуси стоит не шевелясь и опасается, что на него снова накинутся. опасается и корит себя за то, что желает этого сейчас больше всего на свете. кадзуха поднимается с места, делает пару шагов и, будто громом поверженный, столбенеет. перед ним чудо, скользящее меж пальцами подобно шёлковой ленте. подбрось её в воздух и без труда можно разрубить одним взмахом катаны. хрупкое живое существо, чья грудь вздымается от вдохов, взгляд прячется за веками, за дрожащими ресницами. с благоговейным трепетом кадзуха касается его щеки. кожа бледная, как у фарфоровой куклы, и холодная. не мягкая, не нежная. такая, какой её сделали хлёсткие ветра и дожди, слёзы и такие же далёкие касания чьих-то рук. там, где эти руки касались его теперь едва заметные глазу шрамы, но кадзуха чувствует их трещины под своими пальцами. куникудзуси не замечает как слёзы одна за другой стекают по щекам, как образ юноши перед ним размывается, будто вот-вот исчезнет в вечности на совсем. и сам льнёт к нему, лбом утыкаясь в плечо. — никто больше не посмеет причинить тебе боль, — кадзуха жмурится, до боли смыкает веки, чтобы не закричать. руками он осторожно держит своё невозможное любимое существо и боится шелохнуться. у обоих в сердце бушует неверие и страх того, что всё это окажется прекрасным пустым сном. но куникудзуси приглушённо всхлипывает и каэдэхара чуть ближе прижимается к нему. если бы было возможно, кадзуха позволил бы, умолял бы его поселиться в своём сердце. чтобы отгородить от вьюг и метелей, и бесконечно вечно греть холодного куникудзуси своими стихами. своей любовью и заботой.

дополнение от 20:17 11.11.

стань птицей, живущей в моём небе. — кино.

промёрзший до самых костей, он более не принимал тепла. не понимал, что делать с горячим сердцем, отданным ему в распоряжение. куникудзуси держал его крепко и не противился, разрешал любить себя, а сам не задумывался о том, что это значит. — смотри, — все касания кадзухи лёгкие, робкие, мимолётные. он будто здесь и в то же время нет. очередной мираж и выдумка. каждый раз, когда руки кадзухи касались его собственных, хотелось вцепиться в него и убедиться, что – настоящий. — первый снег в этом году, — лепечет он глядя в окно. а когда поворачивается к куникудзуси с улыбкой на губах, тот мгновенно слепнет. от белизны за окном или же от чистоты и невинности этого лика, обращённого к нему одному? не так давно, кадзуха сказал, что согласен на падение всего мира в бездну, если это будет единственным способом спасти куникудзуси. — если весь мир падёт в бездну, — ответил он ему тогда, — я тоже исчезну. — этот мир не имеет власти над тобой. ты будешь жить в своём собственном и никогда не узнаешь боли. — а ты? — и в голосе у него была доля недовольства. кадзуха улыбнулся, помолчал немного, продолжая расчёсывать его волосы, и ответил: — я умру. и буду бесконечно рад твоему счастью. — дурак, — куникудзуси дёрнул головой, провёл рукам по волосам и развернулся на табурете. — если я буду жить, ты не должен умирать. иначе твои слова не стоят чести. кадзуха со временем начал замечать, что его трепетно любимое божество — дитя, не по годам, но по душевной выдержке. куникудзуси упрямый, недоверчивый, запуганный и вспыльчивый маленький бог. — я буду жить, пока ты живёшь, — мягко опустившись на пол перед сидящим на табурете куникудзуси, кадзуха кладёт голову на его колени, чуть касаясь щекой, почти держась на весу. а пальцами рук поглаживает костяшки на щиколотках. от того, какие у куникудзуси холодные ноги, становится совестно. кадзуха согреет для него воды чуть позже. — что за глупость? ты не должен жить ради меня, — грубость из его уст звучит как детский каприз и кадзуха не может не улыбнуться. а потом сердце замирает, когда рука куникудзуси касается волос, заправляет прядь за ухо и гладит по щеке. до этого держащий дистанцию кадзуха, от страха ещё чуть отстраняется. — прости, — ощущение чужой ладони пропадает, а куникудзуси поднимается с места и кадзуха мигом выпрямляется, всё ещё сидя на коленях. тревожные сны заставляли куникудзуси просыпаться по ночам. за всё то время, что он скитался по свету, удалось научиться сдерживать болезненные хрипы и крики. только слёзы оставались непокорны. и вот он просыпался от жгучей нехватки воздуха и слышал, как бешенно бьётся сердце в груди. в ушах, животе и кончиках пальцев. а кадзуха уже был рядом и молча смахивал слёзы с его щёк, совсем не заботясь о своих. холодный ветер заглядывает в раскрытое окно и куникудзуси успокаивается. в темноте свет луны за спиной кадзухи тихий и лёгкий. куникудзуси в такие безоблачные ночи совсем не свой: ему кажется, что человек рядом с ним — святой, сакральный смысл в себе несущий; снизошедший с самих небес, где всё такое же чистое, как его душа. и это пугало до дрожи. святые не якшаются с грешниками. он уйдёт таким же волшебным образом, каким и появился. куникудзуси отворачивается от него, ложится на спину и пытается снова уснуть. кадзуха лежит рядом с ним ещё пару минут, а после, убедившись, что куникудзуси дышит спокойно, встаёт, прикрывает окно и зажигает свечу. он опять сидит и пишет что-то в полумраке. кадзуха смотрел на него с восторгом, с восхищением и куникудзуси не мог не вздрагивать от этих его взглядов, покорных и вдохновенных. они боялись смотреть друг другу в глаза, боялись, что от касаний завеса сна спадёт и пробуждение принесёт только сырость и грубый удар под дых в виде забытого чувства одиночества. снег успел растаять, а птицы уже свили гнёзда, когда они оба смогли признать, что так и должно быть. что ни один, ни другой никогда не сможет избавиться от болезненных воспоминаний, выкорчевать их с корнем из сада своей души; но как и все в этом мире, они должны оставаться в тепле, чтобы продолжать жить. и это тепло не столь физическое, сколь надуманное. даже не душевное. и как чудесно всё сложилось: два истинных романтика, в отчуждении строят свой собственный выдуманный мир, где единственное, что от них требуется – это доверие друг к другу. они шли очень долго и нет уверенности в том, что наконец достигли цели. ясно одно – нежелание расставаться.