Проклятие могильщика

Для чего ты беспокоился о жизни, если смерть всё равно когда-нибудь отняла бы её у тебя? Зачем ты столько раз переживал о пустяках вместо того, чтобы радоваться возможности жить и дышать? Почему ты не ценил своё прекрасное тело?.. Потому что я всегда жил только для него. Для нормального его функционирования. Я убивал своё психическое здоровье, я тратил свою физическую энергию ради того, чтобы опустошить жизненные резервы и наполнить их заново… Биологические потребности моего организма сводили меня с ума. «Я хочу есть, иди заработай мне на еду!» — «Я хочу спать, иди заработай мне на крышу над головой, чтобы за ночь меня не сожрали хищники!» — «Я хочу делать себе подобных, иди заработай мне на свадьбу!» Работай, работай, работай… Моё тело ежеминутно манипулировало мною. Его существование во Вселенной было незаметным, как наносекунда, незначительным, как полёт блуждающего по космосу осколка камня… Его существования было невыносимым для меня — моё тело отнимало у меня истинное моё обличие. Я всегда желал всем добра. Но когда из-за проклятого недосыпа мои нервы натягивались, как тетива лука перед выстрелом, я срывался на окружающих и ненавидел весь мир. Моё тело… Это был не я. Это было моё тело. Капризное и бесчувственное. Я не удовлетворил должным образом его потребность в 8-часовом сне, и оно наполнило меня злобой. Моё тело такое хрупкое... У него нет никакой воли. Оно сделало слабаком и меня. И я не могу так жить. Сколько своих самых заветных желаний я не претворил в жизнь из-за ограниченных возможностей собственного организма. Сколько раз я бросал то, что доставляло мне истинное удовольствие, потому что в дальнейшем оно оказывалось мне не по зубам... Моё тело не желало стремиться к чему-то новому. Самосовершенствование было для него убийством. Это не жизнь. Это проклятое выживание. И весь мир подстроился под него, заставив подчиниться своей системе и меня. Системе самоуничтожения... Физическое тело. Твои потребности правят миром. Они искажают его. Как выглядело бы человеческое общество, если бы основу его не составляли такие низменные желания, как «есть», «пить», «спать», «совокупляться»? Каким оно предстало бы перед нами, когда бы все перестали нуждаться в исполнении этих желаний? Когда бы каждый был самим собой? Неужели, это привело бы к абсолютному хаосу?.. Я не верю в это. Я много раз думал над этим и в конце концов приходил к выводу, что без моего тела мир был бы лучше. Я не был бы таким злым и никчёмным. Я не мучил бы своих близких болезнями, которые регулярно били по моей голове и отключали меня от реальности на долгое время. Моя семья так устала от этого... И я тоже так устал. Организм, ты сделал меня инвалидом. Однако я терплю это. Ты заставляешь меня страдать, а я продолжаю терпеть… Если бы ты не заставлял меня бояться, я бы расстался с тобой навсегда. Зачем я живу в этом грязном мире? Что я есть, что меня нет… Для него всё одно. А мне плохо. Ради кого я так извожу себя? В 14 лет мама повела меня к психиатру. Она рассказала ему о моей ненависти к собственному телу. А ещё — о долгих отключениях от реальности, сопровождающихся глубоким, почти летаргическим сном. Доктор назвал это по-медицински «истерической спячкой», хотя мне казалось, что «летаргия» звучало красивее. Потом он попросил меня самому рассказать немного о себе. Но я промолчал. Может быть, я был бы и не против пообщаться с ним, но я не мог сделать этого… У него был такой приятный голос. А что бы он подумал о моём голосе, когда бы я заговорил? Окружающие всегда смотрели на меня так странно, когда я начинал разговаривать… Поэтому я предпочитал молчать. Или записывать свои мысли на бумаге. Но я не мог ничего написать для психиатра. Я хотел просто сидеть и не двигаться. Мне становилось так хорошо, когда я не двигался… Доктор посмотрел прямо мне в глаза. Он долго в них вглядывался. Его зрачки тихо-тихо подрагивали, словно они в один момент резко сжались бы и — так же внезапно расширились, заполнили собой всё глазное яблоко и продолжили бы расширяться дальше, только уже где-то внутри доктора, в самой его голове… И потом она взорвалась бы. Его мозги вылетели бы наружу и всё вокруг покрылось бы кровью. Мне стало очень смешно. И я захохотал. Доктор приподнял брови, а мама горько заплакала. «Шизофрения». Я не имел возможности осознать полностью, что такого необычного было в этой болезни. Чем я отличался от остальных? Они ведь, как и я, тоже подчинялись своему телу, тайно ненавидели его, дабы казаться друг другу счастливыми, и проживали чью-то чужую жизнь… Просто они внушали себе, что это их радовало. А я не мог врать самому себе. Две недели я пробыл в больнице. Там было очень тихо и спокойно. Мне давали какие-то таблетки, и от них меня постоянно клонило в сон… Скоро я и заснул. Никто не пытался меня разбудить. Да и не разбудил бы – я всегда очухивался сам. Хотя мне и хотелось бы никогда больше не просыпаться. Как же прекрасно не чувствовать тебя, мерзкое тело… Потом пришла мама. Она сильно переживала за меня и решила забрать меня домой. Она всегда испытывала по отношению ко мне двойственные чувства: с одной стороны, ей очень надоела моя болезнь и она злилась, что я не мог вылечиться, а с другой — какая жалость охватывало всё её существо при виде моих страданий… Бедная моя мамочка. Мне тоже было так жаль её. Я мешал ей жить полноценной жизнью. Инвалид, который не мог даже стройно излагать свои мысли вслух... Тело моё, что ты сделало со мной? Голова моя... Почему ты не позволяла мне просто быть собой? Зачем я жил в своём теле? Зачем я жил в этой тюрьме? ЗАЧЕМ?! Ведь ты всё равно умрёшь. Вся кровь в твоих сосудах остановится, и ты превратишься в кучу протухающего мяса, которое закопают в землю, дабы оно больше никому не мешало… Ты больше никогда не появишься в этом мире заново. Ты больше не сможешь диктовать мне свои извращённые правила жизни. А я продолжу жить дальше. Жить по-настоящему. Я обрету свободу. Я наконец стану самим собой… Жизнь мешала мне достигнуть умиротворения. Жизнь — ложь. Симуляция. А смерть — истина. И свобода. Я возвращаюсь к себе. Но когда я увидел гроб, мне стало страшно. Моё тело заставило меня бояться. И вся моя душа наполнилась этим страхом. Найду ли я здесь освобождение? Смерть была так близка… Я жил в ожидании этого вечного сна, но когда я узрел его, то испугался. Ты заставил меня столько страдать, убийца… Вся моя ненависть к жизни, вся ненависть к своему телу померкла перед неописуемо всесильным страхом смерти. Я возжелал вернуться в противный для меня прежде мир, я был готов заниматься удовлетворением потребностей организма ночь и день… Да, я хотел, чтобы он нуждался в чём-то. Чтобы жизнь не покинула его. Ведь если это случится, то что тогда произойдёт со мной? С моим сознанием? Когда я спал, я видел сны. И автоматически моё тело понимало, что я был жив. Никакого страха смерти ― по крайней мере, сравнимого с тем, что обуял меня в гробу, ― даже если я переживал ночные кошмары… Осознавать прекращение своего существования, сознания, жизни, находясь в гробу — самый невыносимый ужас. Я чувствовал, как дышать становилось всё труднее, чувствовал, как разрывается сердце от понимания того, что я никогда не выберусь отсюда… Даже не могу ответить, от чего именно я скончался. Быть может, я просто задохнулся, а может — сердце моё в самом деле остановилось от страха. Быть может. Причина смерти не запечатлелась в памяти. Только сама смерть. Только тот непередаваемый ужас, который я испытал во время её. И он породил во мне великую ненависть. Ненавижу тебя, убийца. Клянусь, что скоро ты тоже окажешься в этом месте… Там, где мёртвые получали шанс на продолжение своего бытия. Ещё более безрадостного, чем на Земле.

***

Бесконечные тёмные коридоры, обшарпанные стены, высокий потолок. Высокий настолько, что до него невозможно было достать. Я видел его над своей головой, но почему-то мне казалось, будто он уходил вверх бесконечно, был лишь симуляцией потолка... Впрочем, я никогда не пробовал проверить, в самом ли деле он являлся иллюзией. На улице, разумеется, ни потолка (или симуляции его) уже не было, но то, что возвышалось надо мной, я никак не смог бы назвать "небом". Серое, безоблачное, на котором никогда не было видно ни Солнца, ни Луны... Словно бесцветный лист картона, которым накрыли пространство всего этого мира. Мира ни мёртвого, ни живого. Мира за кулисами Земли. Здесь я обрёл свободу от своей болезни, мыслил ясно и точно бы ощущал собственные мысли, но не так, как чувствует обыкновенные эмоции любой живой человек. Мне казалось, это было нечто другое. Наверное, я просто был взволнован от того, что теперь ничто не могло помешать мне довести свою мысль до конца... Шизофрения сильнейшим образом влияла на мои способности к размышлению. Я думал — скорее даже не осознавая, как именно, но думал, — но в любой момент какая-нибудь галлюцинация могла прервать ход моих мыслей. Я видел эти жуткие лица не только в своей голове, как если бы их просто вообразил себе другой человек, а буквально ощущал их возле себя. Они были реальны. Грустные, бесстрастные, плачущие, но чаще всего — злорадно улыбающиеся. Так широко, как не умел никто из людей. Потом они начинали смеяться. Неистово, оглушающе... Я с ужасом затыкал уши, но всё равно продолжал слышать этот смех. И только таблетки (много таблеток, разных и одинаковых) были способны остановить этот кошмар. Но из-за них, как и из-за тех таблеток, которые мне давали в больнице, я становился слишком подавленным и апатичным. У меня не было настроения делать решительно ничего, даже думать. И я надолго отключался от реальности, погружаясь в сон. Только сейчас, пребывая в измерении мёртвых, когда я могу думать свободно и, на удивление, помню всю свою жизнь, я невольно её анализирую. Что, если именно лекарства усугубили моё состояние? Я засыпал надолго и раньше, но никогда продолжительность моего сна не составляла более суток. А из-за действия медикаментов время это увеличилось до нескольких дней… Что, если именно из-за них, пусть и в совокупности с моей душевной болезнью, я впал в настоящий летаргический сон? И моя бедная мамочка подумала, что я был мёртв. Как сейчас. Быть мёртвым так же невыносимо, как быть живым. Единственным утешением для меня было избавление от моей болезни. Но даже оно не могло затмить… ощущения пустоты и бессмысленности бытия, которое здесь чувствовалось ещё явственнее, чем при жизни. Живое тело хотя бы в чём-то нуждалось. Человека мучал голод, холод и потребность в общении ― он учился, работал и иногда ходил на вечеринки. Или путешествовал. Он всегда стремился к чему-то, делая это, однако, всё для того же ― удовлетворения потребностей организма. Ему хотелось есть чаще и вкуснее, хотелось заиметь ещё больше влиятельных друзей… А здесь тебе не хотелось ничего. Не к чему было стремиться. Не зачем вообще было существовать. Мёртвому не нужна пища и вода. Что насчёт общения ― оно не нужно было конкретно мне. Хотя, мне кажется, все эти «бывшие» люди, более похожие на тени, тоже не горели желанием поговорить со мной. Редко они встречались мне в пространстве этих нескончаемых коридоров. И исчезали прежде, чем я успевал приблизиться к ним. Души мёртвых. Такие, же как я, но которые в то же время казались мне абсолютно иными. Пугливые, изрекающие что-то неразборчиво… Как будто я при жизни. Неужели в этом месте все вели себя словно душевнобольные, когда же я наоборот обрёл ясность сознания? Не знаю, как долго я блуждал по однообразным коридорам мира мёртвых, изучая его и беспрерывно думая. Есть ли здесь время? Мне хотелось верить, что да. Застрять навечно в этом измерении, продолжившим бы существовать даже после исчезновения целой Вселенной... досадно. Уж лучше смерть окончательная, чем нечто подобное. Пожалуй, для удобства я всё же буду считать, что и тут есть течение времени. И вот спустя неведомое мне количество его я встретил мертвеца, который позволил мне подойти к нему вплотную. Мальчик-подросток, с одной оторванной ступнёю. Такой же печальный, как и все здесь, вот только его речь была мне понятной. Он повторял практически непрерывно: — Здесь так плохо... Мне хочется домой... Я не пытался заговорить вместе с ним. Безмолвно наблюдал за тем, как он отковыривал от стены покрытые засохшей кровью обои (никогда прежде не видел здесь обоев), не обращая на меня никакого внимания. И говорил всё так же безутешно: — Здесь так плохо... Мне хочется домой... Мама... Мама. Мне показалось, что после произнесения им сего слова из ободранной стены выступила дверная ручка. В буквальном смысле. И предполагая — интуиция ли была это или нечто иное — куда именно могла привести появившаяся тут дверь, я с волнением произнёс: — Убийца. Лишь сейчас мальчик поднял на меня свой взгляд. А я, встретившись с ним глазами (его очи были красными, будто от слёз, которые он не мог выплакать), перевёл взор на стену. Бесшумно, точно здесь вообще не существовало никаких звуков, кроме голосов призраков, на стене появились трещины. Соединившись друг с другом, они образовали очертания дверного проёма, а в следующую минуту, подобно как и ручка от неё, появилась сама дверь. Невольно я опять кинул взгляд на мальчика без ступни. Он смотрел на это явление более удивлённо, чем я. Разве он не знал, что именно он делал? Или он просто занимался этим... на автомате? Как бы там ни было, но теперь у нас был путь к миру живых.