У тебя проблемы

Им не в первый раз так. Быстро, больно и в темноте переулка. Впервые то, что, вроде как, тайком от кого-то. Впервые, что сейчас они трахаются не только с друг другом. Вообще не с друг другом. Всё сложно. Всё хуйня. Всё превращается в хуйню. Чем дальше, тем сильнее. Тем сложнее всё. Кажется, про сложнее он уже думал. Путается в мыслях и ногами в спущенных штанах. Упирается ладонью в кирпичную, будто уже вытертую кем-то до него, стену и, не удержавшись, царапает её коротко стриженными ногтями. Без лака сегодня. Вчера стёр. Ебаный дресс-код. Ебаная кофейня с монстерами и форменными фартуками, в которую его занесла нелёгкая. Сказал бы ему кто полгода назад, что он будет разливать кофе студенткам и улыбаться прыщавым хипстерам… И все ради чего? И из-за этого теперь тоже кипит и бесится. Из-за вида своих идиотских рук, из-за того, что не пробил лазером расплывшуюся тёмную полоску на пальце, и из-за того, что ебутся они сейчас вот так, в подворотне. Как десять лет назад, когда было совсем негде. Как конченные… Оба. Толчки сзади размеренные, укусы, которые достаются его плечу, почти никакие, не доставляют боли и терзают больше футболку. И член внутри… Он его чувствует, но мог бы и иначе. Резче и сильнее. Не так плавно. Не нежно. Не выдержав, раздраженно выдыхает и открывает свой поганый рот. Знает, что нельзя, но… — Ты… — проглатывает следующее слово, тормозит, но это никак не спасает. Уже говорит. Уже не заткнуться. Даже несмотря на то, что на кладку перед собой пялится. Не оглядывается назад. — Ты ничего не перепутал? — У тебя ещё одна дырка сзади теперь есть? Лука смеётся, запрокинув голову, и всё-таки смотрит. Смотрит назад. Собирается вскользь, а зрачки будто сами цепляются. Одни за другие. Цепляют друг друга вот так, взглядами, как крючками, и Луке вообще ни черта не смешно. И возбуждение держится только на условной запретности. По большому счёту, ему похуй. Застукают и застукают. И что дальше? Оштрафуют? Нажалуются в стотысячный раз придурку, который в качестве наказания заставил его работать вот в этом здании с этими заглянувшими на чашку тыквенного латте людьми? А чей же сейчас член в его заднице? Ах, да… — Не заставляй меня жалеть о том, что я сейчас здесь. Почти просит, кривя свое живое пластичное лицо, и если бы не спущенные штаны, то зевок был бы необычайно к месту. Впрочем, он и так силится его изобразить. Передумывает, сбитый с толку чужим сарказмом и горячими пальцами, скользнувшими по худому боку. Вверх-вниз пошли, разглаживая складки свободной футболки, не задерживаясь нигде, а всё равно приятно. Особенно теперь, когда прикосновений мало. Прямых почти нет. Случайные. — Это что же я должен делать? Лука улыбается шире в ответ на такую любезную покорность. Откидывается сильнее. Свой растрёпанный затылок со съехавшим хвостом укладывает на чужое, обтянутое чёрным свитером плечо. — Прекрати представлять свою милую девочку с членом на моём месте, любимый. — Сама вежливость. И мягкость тоже. И крашеные брови на переносице тоже совсем без угрозы вместе сводит. — Иначе… Красноречиво замолкает и ведёт бёдрами назад. Вжимается ими в чужой пах. Как будто до этого они не были во всех возможных смыслах «ближе». — Что иначе?.. Любезно подсказывают, не повышая голоса, и только по тому, что распорка в его заднице всё ещё крепкая, Лука понимает, что в нём всё ещё заинтересованы. Его хотят, несмотря на этот скучающий голос. Только поэтому решает, что стоит доигрывать. И попробовать получить всё, а не больше, чем ничего. — От такого унылого секса у меня упадёт. — Губы дует, гримасой скрадывая возбуждение, и пихается локтем. — А ещё это будет самый бездарно потраченный перерыв из всех. — Так уж и самый? И поддаётся, и нет. Это заставляет играть более грязно. — И самый худший перепих. — Идти напролом и говорить серьёзнее. — Из всех. — Наш? — За всю мою жизнь. Тянет шёпотом, нараспев, успевает ещё раз заглянуть в глаза, приоткрыть рот и, откинувшись сильнее, потянуться за поцелуем, но не получает его. Рывок за волосы. Толчок в плечо. Назад к кирпичной стене. Всё, как он и хотел. Всё, как он и… Любил. Ему горячо и больно. Ему классно и мало воздуха из-за того, что, отпустив непослушный, вечно выбивающийся из любых резинок и лент хвост, пальцы перехватили его горло. Ему приятно, и обжигает из-за сухих быстрых рывков, и плохо. Потому что его наказывают. Этим самым перепихом с щедро размазанной между ягодиц смазкой. Этим самым сексом без поцелуев и даже попытки коснуться языком. Вставив удобнее и засадив поглубже, заставив прогнуться в пояснице, чтобы было удобнее им обоим. Его наказывают, делая всё по его. Его наказывают, схватив за ладонь, которой он привалился к стене. За ту же самую, с идиотской расплывшейся татуировкой на пальце. У него много глупых, херовых татуировок. На руке, которая сжимает его руку, нет ни одной. Кольцо всё ещё носит. И это много хуже, чем сухая дрочка или быстрый секс. Это унизительнее, чем пощёчина. Это хуже. Знать, что у того, кто во всех, официальных и нет, смыслах, принадлежит тебе, всё ещё тебе, кто-то есть. Потому что это ты допустил. Потому что это ты его кинул. Ушёл. Отпустил. Отдал. Как какой-то ебучий свитер. Лука злится и кусает очень вовремя потянувшуюся к его лицу руку. Впивается в неё зубами и почти не чувствует ответной боли, когда получает подзатыльник. Сильный, до звёзд перед глазами. Вот теперь всё, как надо. Как было. Искрит. Как же искрит… От злости, от боли, от шёпота, который ты-ошибаешься-он-тоже-любит-когда-его-как-суку-берут в футболку больше, чем на ухо… Так ещё лучше. Ещё сильнее. Лука сейчас хочет знать, в чём он ещё ошибается. Привставая, насаживаясь, помогая себе рукой, едва не обдирая нежную головку, когда разрешат подрочить, он даже спрашивает. Он просит рассказать. Как же он любит. Тот, другой, хороший. Который сейчас вместо него. Другой, красивый, тёплый и не злой. Он бы сам не отказался от него. Он бы так натянул его… И за всё, и ради всего разом. — Вы бы спелись. Тебе бы понравилось. Обещает ему его-не-его теперь любимый, прежде чем кончить, и с силой, больно, очень больно сжимает пальцы на голых бёдрах. Удерживает так, рядом, уткнувшись лицом в спину, в место, где шея перетекает в плечо, и Лука замирает тоже. Додрачивает в несколько смазанных движений, даже не рывков, а нарочно почти не касаясь себя пальцами. От похоти едва дышит. От ощущения ебаной обиды, скорой потери, собственной тупости… Кончает почти неохотно, зная, что захлестнёт его после откатившей волны эйфории. Он знает. Ему всё это не впервой. Выплёскивается длинной белёсой струёй всё на ту же кирпичную стену и, опустив взгляд вниз, замечает чью-то скомканную визитку, смятую банку из-под колы и сдавленный окурок. Выдыхает и отстраняется. Снимается с члена и надеется, что у его ненавистно-ненаглядного хватит воспитания и догадливости не оставить ему резинку на память. Внутри него. Ненавидит ебучие резинки. И всю свою жизнь тоже ненавидит. О чём и сообщает довольно буднично, отирая свою руку о чужой страшно дорогой свитер, и, к своему неудовольствию, не получает на это никакой реакции. Даже взгляда не получает. Кривится и наклоняется для того, чтобы вернуть на место спущенные штаны. Мельком цепляет взглядом носы своих раздолбанных кед. Чужие чёрные ботинки. Что же. Ладно. Берёт сигарету из протянутой пачки. Что поделать, они оба староверы. И, должно быть, умрут от рака. Если, конечно, новая замечательная любовь всей жизни его собственной любви не заставит его бросить курить. — Итак, — Лука поворачивается к Анджею лицом и, прищурившись, прикуривает от любезно предложенной зажигалки. — Через сколько ты вернёшь мне ключи от квартиры? — Я не знаю. Лука сначала затягивается. После медленно, не торопясь, выдыхает. «Не знаю» — это не «нет». Можно иметь дело. Видимо, ему действительно придётся начать трахать его принцессу, и может быть, вдвоём у них выйдет выпросить помилование для его опальной задницы. А пока он затягивается снова и понижает ставки. Пытается хотя бы крупицу отбить. Пролезть в свою прежнюю жизнь. — А от байка?