Пособие по почтительной речи

— Госпожа директор, разрешите! — Юкико осторожно заглянула в кабинет и испуганно юркнула обратно, заметив, что я сижу в кресле ее начальницы, а Сэнго Танака, директор по продажам на рынках Европы, устроилась на столе рядом и увлеченно тычет пальцем в собственный монитор. — Прошу прощения! — Заходи, Ю-тян! — крикнула Танака, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как я сжимаю губы, но ничего не говорю. — Мы уже закончили. — Пожалуйста, ваша почта, господин Сугимото! Госпожа Танака, не позволите ли вы… Юкико кладет пачку писем на край стола и склоняется в поклоне. Танака лишь машет рукой. — Иди домой! Я тоже пойду, — она потягивается как большая кошка. — Завтра утром еще посмотрим? В девять тридцать? Я молча киваю. Танака на секунду наклоняется поправить застежку туфель, и снова довольно улыбается — видит, что я заметил леопардовые лодочки. Ей никогда не надоест подкалывать меня на эту тему. На этаже пусто, но в дальнем отсеке горит свет — кто-то из сотрудников старой закалки нарабатывает сверхурочные. Возможно, в самом деле работает. Я прохожу к кухне налить воды. В шкафчике, однако, нет чистых стаканов, а свой я не взял. Открываю соседнюю дверцу и достаю с самой верхней полки запылившуюся кружку с эмблемой компании. Мне тоже пора домой, на часах половина десятого. Разбираю конверты, в основном это поздравления с наступающим новым годом. Отправляю пару штук прямо в шредер, остальные оставляю на столе Юкико — девушки любят красивые открытки. Думаю, что надо разрешить ей вскрывать мою почту. Открываю последнее письмо. Из конверта выпадает визитка. Моя визитка. Номер приемной тщательно замазан белым корректором, а сверху написан другой, незнакомый. На обратной стороне надпись от руки по-английски: «Я снова в Нагое, долбаный ты ублюдок».

***

Три года назад я сел в директорское кресло и решил, что в Департаменте продаж на рынке Европы нужен хотя бы один сотрудник с хорошим английским. Кроме меня. Сертификат IELTS на девять баллов был тогда моей главной гордостью. Вторым пунктом в перечень личных достижений я занес владение пять-эс — правилами, соблюдение которых позволяло избавиться от лишнего и поддерживать идеальный порядок как на работе, так и в жизни. Все пошло кувырком, когда Катаржина Радзинска пришла на собеседование, и Танака надоумила меня, что секретарша-европейка — это хорошо. В первый день Кана — Катажина не выговорить — появилась в бежевых балетках и притащила нелепую кружку с котятами, но тут же сориентировалась. С тех пор я видел ее только в черных туфлях на среднем каблуке, а кухонный шкаф по-прежнему радовал взгляд рядами одинаковых кружек с эмблемой компании, стоящих ручкой вперед. По-японски Кана говорила очень хорошо, если не считать кейго. Я взял обещание восполнить пробелы, и когда спустя месяц снова столкнулся с «можно» вместо «разрешите ли вы», заказал ей пособие по почтительной речи. С вычетом пяти тысяч йен из зарплаты, разумеется. «Сраный ублюдок!» — вот что я услышал через неделю, подходя к двери приемной. Должно быть, Кана получила учебник и зарплатную ведомость одновременно. Когда я вошел, она растянула губы в обычной улыбке и поклонилась. Думала, ее никто не слышал. Однако же, я услышал, но куда больше сквернословия на чистом английском языке меня обеспокоил другой факт — кровь при этом ударила вовсе не в голову.

***

— Ничего удивительного, — Накамура открыл банку пива, — эротические словечки и ругательства активируют одни и те же области мозга. Все нормально. — Никогда бы не подумал! Мы сидели в парке под красными кленами. Я вспомнил, что до этого мы сидели так под сакурой. Значит, не виделись больше полугода, и это с лучшим другом. Накамура потрепал меня по плечу. — Тебе надо чаще встречаться с живыми женщинами. Масами, кстати, о тебе спрашивала. — Не могу, работа. — Да, понимаю. Накамура был хирургом, если кто и мог понять все оттенки трудоголизма, то это он. В те годы я ощущал над ним некоторое превосходство, я-то в свои тридцать уже стал руководителем, а он все в ассистентах ходил. Мы посидели еще немного, он рассказывал что-то о мозге, я жаловался на сотрудников и клиентов. Все как обычно. Под конец он зачем-то порекомендовал присмотреться к «этой моей Кана-тян». Мне даже не нравились никогда европейки. Слишком мягкие лица, волосы, чресчур выраженные изгибы фигуры, явно созданные для чего-то примитивного, словно палеолитические Венеры. И как бы Кана ни убирала волосы в гладкую прическу и ни старалась скрыть формы деловой одеждой, я точно знал — она ничем не отличается от остальных. Все же после того разговора стал смотреть на нее иначе. Внимательнее, но строже. Чаще делал замечания, возвращал письма на доработку, даже пару раз заставил написать от руки, для полного погружения. И готов был поклясться, что разглядел под ровными черными строчками тщательно стертые следы от карандаша. «Долбаный ублюдок». Письмо было идеальным. Я выглянул в приемную и увидел, как она стоит у окна, собирая распущенные волосы обратно в пучок. — Все в порядке, Кана-сан, — сказал я, когда она закончила. — Отправляйте в печать. — Да, господин директор. Она поклонилась. Ее губы были припухшими, будто она плакала или кусала их. Вечером того же дня я не мог не вспоминать ее силуэт и волну мягких каштановых волос, падающую на плечи. Представил, как она смотрит на меня, и искусанные губы произносят: «Долбаный ублюдок». Кровь прилила к паху так быстро, что эрекция стала невыносимой. Я скинул одежду. Встал под холодный душ, но это не помогло. Рука сама, без всякой моей сознательной воли, заскользила вдоль члена, и я очнулся лишь когда услышал собственный сдавленный выдох.

***

Утро началось с плохих новостей. Парень из отдела продаж в странах Западной Европы наглотался таблеток в лав-отеле. К счастью, его вовремя нашли и откачали, а переработок у него было немного. Стоило мне выдохнуть по этому поводу, как в кабинет влетела Танака. — Ты слышал? — Да. Все в порядке, у него всего десять часов сверхурочных в прошлом месяце. Это не из-за… — И ты даже не помнишь как вчера отчитал его? За разбросанные маркеры и кроссовки на липучках? Чтобы ты знал, Нобу, у него церебральный паралич, пальцы плохо работают, он не может завязывать шнурки, а маркерами пишет вместо карандашей, потому что они больше, так удобнее держать! — Если бы я знал… Танака была на голову ниже, но прекрасно умела смотреть сверху вниз. Она пригвоздила меня взглядом к креслу. Мои щеки пылали от стыда. Я должен был знать, но расстановка кружек в шкафу казалась важнее людей, о которых мне следовало заботиться. — Кана-сан! — позвал я. — Да, господин директор. — Пожалуйста, купите фруктов, отправьте нашему заболевшему коллеге. И напишите записку от моего имени. Напишите, что я приношу извинения за недостаточное внимание и благодарю его за прилежную работу. — Да, господин директор. Вы найдёте время утвердить текст? — Не нужно, Кана-сан. Просто напишите, как бы написали вы. Она коротко поклонилась, а затем посмотрела на меня совершенно другим взглядом. Недоверчивым, насмешливым, однако, более теплым, чем всегда. — Я поспорила с Хомурой, что Кана-тян уволится до Рождества. — Кана? — я наконец поднял голову и увидел, что Танака сидит на краешке моего стола. — Почему? — Ты бесишь ее как руководитель, но привлекаешь как мужчина. Кстати, в моем отделе две девочки тоже собираются уходить. Видимо, лицо у меня было слишком выразительное, потому что Танака продолжила: — Нобу, ты застрял в середине прошлого века! Думаешь, все готовы отдать жизнь компании как твой дед, отец и ты? Нет, люди теперь хотят жить, не только работать! Ты даже свои кружки не разрешаешь принести! — Но у нас отличные показатели, и… — А я не увольняюсь только потому, что отвечаю за тебя! С этими словами Танака слезла со стола. Секунд пять ее узкие темно-карие глаза буравили меня, а затем она сердито хмыкнула, резко обернулась и ушла. Я отметил, как хорошо смотрелись ее персиковые кеды с темно-синими брюками костюма. И тот факт, что она не переобулась. Танака была единственной женщиной, которую я всерьез опасался. Родители воспитали ее с чувством ответственности за младшего кузена, хотя старше она была всего на два дня. Она считала своим священным долгом наставлять и пинать меня одновременно. Я сопротивлялся как мог. Всю среднюю школу мы дрались, всю старшую — соревновались в учебе. После университета мы пришли в одну и ту же компанию, и только набор хромосом позволил мне встать на ступеньку выше.

***

За десять дней до Рождества наш департамент поехал на выходные в онсэн, чтобы усилить командный дух, а если не обманывать себя — на тотальную попойку. Я тогда решил со следующей недели ослабить правила насчет кружек. Но не обуви. Никаких розовых кроссовок и красных туфель на моем этаже. Сначала я собирался уйти после собственной речи в середине ужина, но череда меняющихся тарелочек с едой и теплое сакэ затянули меня в водоворот разговоров. Я поднялся, только когда понял, что выпил больше, чем достаточно. У самых дверей номера я услышал шаги сзади. Кана подошла ко мне и протянула книгу, учебник, который я выдал ей, чтобы улучшить кейго. Судя по блеску глаз и ослабленному до неприличия поясу юкаты, она тоже была весьма пьяна. — Я ухожу, Сугимото-сан, — сказала она довольно резко. — В понедельник я не приду на работу. Ваша книга мне больше не нужна! — Но, почему? — я растерялся от такого напора. — Что случилось? — Это невозможно, с вами работать! Вы не видите в людях людей, не уважаете их усилия, чувства, люди для вас лишь функции и цифры продаж! — Я не уважаю? Да ты называла меня сраным ублюдком, — вырвалось у меня по-английски, — думала, я не услышу! — Потому что ты такой и есть! — Кана открыла дверь своего номера, совсем рядом с моим, и хотела скрыться за ней, но я шагнул следом. — Катажина! Ее губы еле шевельнулись, но я знал, что она хочет сказать. Мы стояли друг напротив друга, разгоряченные, нетрезвые, и воздух был наполнен электрическими зарядами и запахом саке. Она поцеловала меня первая. Именно так, как я всегда представлял, должны целоваться европейские девушки. Горячо, влажно, глубоко. Мои ладони скользнули по ее плечам, освобождая их от юкаты. В ответ она одним ловким движением подцепила мой пояс так, что он тяжелой змеей рухнул на татами. Я скинул юкату и в какой-то момент смутился собственного обнаженного тела, но лишь на секунду, пока она не прижалась ко мне. «Я знаю, что тебя заводят бранные словечки, — прошептала Кана, — ты, высокомерная японская задница». — Английская сучка, — выдохнул я ей в шею, пока она выводила языком что-то невыразимое на моей. — Польская, — ее дыхание стало совсем рваным, но она все равно поправляет меня. Мне уже все равно. Я целую ее плечи, шею, она говорит что-то явно непристойное на языке, которого я не понимаю, затем снова целует меня как сумасшедшая. И без того наэлектризованный воздух становится раскаленным. — Хочу тебя… — В другой раз, — она отстраняется, запахивает юкату и подает мою. — Если будешь хорошо себя вести. Спасайся бегством, пока девочки не вернулись. Поднимаюсь с татами — я и не заметил, как мы опустились, пытаюсь отдышаться. Как-то вспоминаю, что мне одному положен отдельный номер. Одеваюсь и понимаю — хлопковая ткань не скроет эрекции, и лучше бы не встречать коллег в коридоре. Тело влечет меня к ней, но я делаю шаг назад и по привычке кланяюсь. Кана тяжело дышит, неловкими пальцами завязывая пояс, а затем коротко кланяется в ответ. «Высокомерная задница», — читаю я по ее губам.

***

В тот раз я убежал в свой номер. Затем снял на час личный онсэн на улице, чтобы горячая вода и холодный воздух снаружи привели меня в чувство. Кану я больше не видел, она уехала утром до завтрака. Через пару месяцев довольная, как кошка после удачной охоты, Танака хлопнула по моему столу английским журналом. «Пособие по почтительной речи», — гласил анонс на обложке. Под этим, теперь казавшимся мне непристойным, названием скрывалась статья о буднях работы в японской компании. Жесткая, немного мрачная, правдивая. И пусть ни одного названия или имени в тексте не было, я точно знал, кем и о ком это написано. Я достал из сумки для спортзала кроссовки и прошел в них через весь этаж. Пешком спустился на улицу. Купил в комбини через дорогу стакан кофе. Перечитал там же, у стойки с микроволновкой, статью еще раз и выкинул журнал в мусорку. Танака всегда была умнее и решительнее меня. Оказалось, что и хитрее. Она переиграла меня в корпоративной борьбе чисто, без сговоров за спиной, клеветы или пресмыкания перед начальством. Переиграла просто показав, кто я на самом деле. Высокомерный ублюдок. Директор не разрешил мне уволиться. Дал пару недель на передачу дел и подписал приказ о переводе на должность начальника отдела продаж в странах Восточной Европы. Примерно тогда же Танака наняла Юкико, недавнюю выпускницу, пропустившую основной поток найма по причине непроходимой глупости. Впрочем, она была милой, аккуратной и превосходно владела кейго. В первый же день она пришла в вишневых туфельках с бантами. Я вошел в приемную, когда Юкико вытащила из сумки чашку с тюленем, и хотя мне оставалось быть директором примерно полчаса, строго велел поставить это в шкафчик на кухне и не убирать, чтобы ни случилось.

***

— Сугимото, ты идешь? — в приемную, где я все еще сижу на столе Юкико, заглядывает Хомура, начальник отдела администрирования. — Пойдем, поздно уже. Выключаю свет? Я киваю. Рука со старой визиткой тянется к шредеру, но в последний момент я сжимаю пальцы, и твердый картонный прямоугольник отправляется в карман пиджака. «Ты, польская сучка», — набираю я сообщение, пока лифт спускается вниз. Ответ приходит немедленно. Когда я выхожу из офиса, Кана машет рукой из комбини через дорогу.