L'amour de Tokyo à Paris

Квартира совсем новая. Пахнет свежестью и вымытым полом, что натирали, как и каждую поверхность. Вещей немного из-за чего в столь большой площади в три комнаты кажется пусто. Одна из них оборудована под некий кабинет. Имеется балкон на котором накидано уйма подушек и стеклянный кофейный столик, что стоит по центру. Это лишь утро. Ранее и хладное, слегка туманное из-за чего достаточно влажное. По кухне разносится аромат только что сваренного в турке кофе, в которое позже добавят корицы. Холодные и костлявые руки повторяют одно и то же движение, мешая напиток уже в чашке, что так же была идеально белой. Все вокруг либо идеально белое, либо темно графитовое. Весьма современно и минималистично, комфортно для хозяина квартиры, что уже переместился на балкон и стоит на свободном участке, попивая вышеупомянутый напиток. Осталось около десяти часов. Он летит через Амстердам. В голове вертится одна и та жа мысль. Он. Он летит, и эти десять часов кажутся невыносимой разлукой. Его ангел обучается последний год, живя этим делом. Ему лишь двадцать один, владельцу квартиры же недалеко до двадцати пяти. Разница не столь велика, но тревожит, обволакивает и слегка душит брюнета. Он понятия не имеет действительно ли столь интерес персоне, что сейчас направляется из Токио почти прямиком к нему. Босые ступни вновь направляются на кухню, правая потирает лодыжку левой, слегка подгибая пальцы, пока домашние штаны слегка волочатся по прохладному полу. Кофе выпито, мысли очищены. В руки ложится телефон, что плавным движением музыкальных рук был снят с поверхности столешницы. На обоях-его фото. Белоснежные волосы, два алых глаза, что выглядят большими и блестящими словно драгоценности, что так любит японец. Однажды он присылал брюнету фото. Фото его коллекции минералов. Альбинос долгое время рассказывал о каждом Федору, настолько, что он и не уверен, все ли это правда? Нет, как выяснилось русский, вовсе не глуп! Во многих темах он подкован и готов колоть языком, но загадочный Татцухико каждый раз ударяет в слепые зоны тем, в которых Достоевский ранее не видел ничего стоящего и скорее всего не видит. Но, холодный и черствый человек вновь и вновь готов потакать этим алым глазам. Глазам ,что чаруют, ласкают, окутывают. Эти глаза топят в своем кровавом океане, заставляя окунуться в них, и Федор это с удовольствием делает, вбирая в легкие металлический, почти приятный вкус крови. Плавая в этом бездонном, алам океане, он впервые готов свернуть шею каждому, дабы сотворить дно. Лишь бы его кровавый ангел осел, а русский под его крыльями пригрелся. Время подходит к концу. Федор собран и нервен. Нога в туфле ритмично отбивает ритм. Он все же в квартире. На стеклянном кухонном столе букет алых роз. Выбор цветов был сложен. Время тянулось словно сахарная карамель, что уже достаточно застыла ,что б капать на нервы. Федор понятия не имел какие цветы дарить. А дарить ли вообще ? Выбор пал именно на красный цвет. Именно на розы, что теперь напоминают об его ангеле все больше. Они, как и он, Шибусава, отталкивают и ранят при не правильном подходе, иль из вредности. Именно это делал Татцухико первые несколько месяцев, заставляя Достоевского кусать логти и угрюмо смотреть в монитор. Шибусава, его дивная японская роза, что заставила думать, выбирать и подстраиваться все больше влюбляя своим поведением. Сейчас Федор получил звонок. Звонок об том, что самолет задерживается, и ангел прибудет намного позже предполагаемого. Шибусава звучит встревожено, забывает французские словами изредка переходя на японский, но брюнет знает и тот и тот. Возможно, японский не столь совершенен, но он способен понять свое сокровище, что явно теряется в слишком шумном месте. На губах появляется улыбка. Совсем нежная, заботливая. Такую он может подарить лишь Шибусаве Татцухико, студенту третьего курса, альбиносу, что совсем не похож на других японцев. Он словно красный дракон, сошедший с небесных чертог, что уходят высокого за облака вместе с божественными горами. Тонкие губы шепчут "ne t'inquiète pas" и тревоги действительно отходят на пол метра. Сердце чует как на другой стороне звонка, где-то в шумном аэропорте, Татцухико улыбается, кивает сам себе. Звучит еще пару слов и разговор окончен. Принято решение приготовить ужин самостоятельно, а часть заказать из какого -то ресторана. Увы, способности брюнета не велики. В этом еще один его промах, что стоит исправить. Теперь на улице темно. Звезды кажется скоро появятся, а так же появится и ангел, что сказал, что сам хочется явиться. Стол на балконе накрыт. Стоят два бокала и бутылка шампанского. Брюнет лишь догадывался, что может нравиться его пасии. Стук. Краткий, но ни разу не неуверенный, хоть Достоевский и догадывается об нервозности Татцухико. Мужчина бежит к двери, попутно поправив рубашку, что застегнута не до конца. Вдох. Рука касается ручки, ловко открывает массивную дверь и глаза сияют радостью и огнем нетерпения. Перед его глазами он- Татцухико Шибусава, что неловко улыбается и спустя пару секунд бросается на Федора с объятиями. Душа ликует, воет словно волк на луну и требует успокоения. Холодные пальцы приходятся по спине, не особо ощущаясь через ткань. Они прижимают альбиноса, что, что-то сладко шепчет, к телу брюнета. Два года как они знакомы. Два года общения и отношений на расстоянии, и сейчас они стоят в квартире Федора. Немного мрачной и казалось бы еще не знакомой, но уже родной, любимой и уютной. Бледные пальцы с достаточно длинными, и как говорил Федор "опасными", ногтями ложатся на щеки, оглаживают скулы пока алые очи гипнотизируют одним лишь взглядом. В этих омутах все ласка и нежность, что может вложить уставший парень для своего любимого. Покусанные и слегка алые губы кратко соприкасаются с устами брюнета, отстраняются, вновь растягиваясь в улыбке. В такой же глупой улыбке, как и у Федора. —Ты красивее чем на фото и видеосвязи. -Альбинос тихо смеется, говоря с легкой картавостью, что присутствует в его речи лишь на французской. Он лбом утыкается в плечо старшего, слегка потираясь об него. Дверь все еще открыта, но им это никак не мешает насладиться пару минут усталым спокойствием. —Ты не умеешь делать комплименты, Шибусава. -С губ так же слетает смешок, потом спокойный вздох. Щелчок. По полу катятся колёсики увесистого чемодана, а в квартире пахнет еще горячим ужином. Багаж с вещами альбиноса оставляется в спальне, пока владелец вещей моет руки. С бледных губ не сходит улыбка, а с души эйфория. И вот, парижская ночь, звезды и другие тысячи звезд сияют. Они сидят на балконе, на одно стороне, пока из шампанского выветриваются пузырьки воздуха. Почти белая рука касается бокала, поднося к губам и отпивая его содержимое, параллельно кладя голову на плечо брюнета, чей бокал все еще не тронут. Им не нужны слова. Им хватает друг друга и ночи. Ужин почти не тронут и Федор настаивает на том, что б Татцухико ел, но красный дракон уперт. Брюнет не теряется, беря вилку и набирая пищу. Слегка поворачивается боком к возлюбленному, нажимая пальцем на нижнюю губу. Альбинос не упрямиться, будто бы он этого и желал, что скорее всего так и есть. Шепчутся слова об любви, об превосходном вкусе блюд, что готовил Достоевский и желании попробовать что-то с его родины. Федор улыбается, поддакивая и иногда поглаживая спину юноши, чьи глаза так же сияют радостью. Это их ночь. Их жизнь. Их судьба. Шибусаве кажется, что такая любовь случается раз в множество веков и именно тут, во Франции. Несколько часов проходят незаметно даже без алкоголя, время движется к утру, уже не так темно, но по-прежнему прохладно. Шибусава лезет, поправляет белоснежные волосы за ухо, выпрашивая очередной поцелуй. И Федор вновь поддается чарам. Искусанные бледные губы касаются губ японца, трепетно, нежно, сминая их. Слегка узловатые на костяшках пальцы ложатся на талию возлюбленного, оглаживают, парой спускаясь на бедро, и в ответ встречают такие же действия, но более бесстыдные, слегка пьяные и горячие. Язык с неким скользящим звуком поникает в ротовую полость русского, напирая и довольно лыбясь через поцелуй, ведь юноша понимает, главный в этой игре лишь Федор. Он- демон искуситель для японца. Крайне желанный и терпеливый демон, что ожидал его два года. Они неловко поднимаются, выходя с балкона прямо в спальню, останавливаясь в дверном проеме, прижимаясь друг другу и вновь впиваясь в губы Федор спускается поцелуями по подбородку, изгибу шеи, останавливается у кадыка, кратко выцеловывая и покусывая островатыми зубами, что заставляют таять. И Шибусава тает в руках русского, забывая об тяжелом перелете, жмется к мужчине, чуть ли не залазя на него. Жарко, душно, оба уже на кровати. Обладатель черных волос нависает над юношей, внимательно смотрит на представленную картину. Белоснежные волосы словно паутина разбросаны по кровати, щеки краснеют, а губы приоткрыты в горячем дыхании. Его руки тянутся к плечам, поглаживая, спускаются к пуговицам на рубашке, пытаясь по быстрее справиться с пуговицами. Вскоре белоснежная ткань слетает, оголяя тело нависшего. Кадык на расцелованной шеи и множеством отменен вздрагивает, когда на теле ощущаются холодные руки. Они оглаживают торс, забираются под футболку, стягивая ее и отбрасывая на пол около кровати. Очередной порыв страсти, все идет быстро, рвано. Они оба обнажены, открыты друг другу до мембран души и как никогда наивны. Поцелуев много, они влажные, чувственные. Достоевский спускается к грудной клетке, проводя по покрасневшим соскам языком. Пальцы с короткими ногтями поглаживают, слегка царапая и скручивая розоватые выпуклости. Идут попытки определения того, что принесет как можно больше ощущений партнеру, что чертовски нежен под холодными пальцами. Секунды кажутся минутами, а минуты часами. Сейчас юноша изгибается, закусывает губы. Его искусывают, покрывая в некоторых местах уймой укусов, пока в него вводят музыкальные пальцы, что щедро измазанные в лубриканте. Они прогибаются будто бы под не ественым углом, вырывая из груди новые, более яркие стоны. —Все ли хорошо, mon amour? -Хрипло шепчет брюнет, заглядывая в лицо его ангела, что сейчас и слова не промолвит. На губах сияет улыбка, а пальцы вновь расходятся на манер ножниц. В ответ лишь судорожное и томное "Да ". Не ответить своему демону- не отозваться своей душе. Федор вновь приподнимается, целует того в губы. Они счастливы, желанны друг другом, а так же пьяны. Он медленно входит в Татцухико, поглаживает торс, слегка толкаясь. Он слышит безумно сладостные стоны, рассматривает лицо и руки, что сжимают простынь с непривычки. Мужчина подхватывает ноги альбиноса, закинув себе на плечи, зная насколько прекрасна растяжка его ангела. Он слегка прижимает ноги к телу японца, самодовольно рассматривая свою работу. Губы прислоняются к молочной коже внутренней части бедра, оставляя новые засосы и укусы. Кто же мог подумать, что Федор собственник в этом плане ?И кто бы знал, что неприступный Татцухико сейчас столь открыто и развратно поддается брюнету родом из далекого и холодного Петербурга? Новый толчок. Шибусаву будто бы плавит, изводит. Ощущение, будто он попал в ад, самый настоящий по температуре, но до ужаса приятный. Ни одно самоудовлетворение не сравниться даже с руками Федора Достоевского, что сейчас ласково оглаживают его член. Татцухико не смог бы описать и части тех эмоций, что он чувствует сейчас, когда Федор размерено набирает темп толчков, почти не оставляя нетронутых участков кожи. Настает рассвет. Оба лежат на кровати. Волосы растрепаны, простынь слегка перепачкана и пожмакана, одним словом -требует замены, но пока что их это не волнует. Юноша привстает, волосы напоминают маленький одуванчик. Белый, слегка запутанный и до ужаса милый. Татцухико при обнимает сидящего на краю кровати брюнета, слегка кутаясь в тонкое одеяло. В руках Федора -сигарета и он тихо дымит. Балкон открыт, а шторы стянуты магнитами по углам. На шее и предплечьях алеют цветы-засосы, а на лопатках царапины от ногтей. Лечебная тишина. Это до одури тихое утро с певчими птицами, приятной прохладной и розовым расветом. Панорамные окна открывают вид на Париж. На его чуть ли не сердце- Эльфелева башня. —Je t'aime, mon démon russe