По течению

Воздух в Ордруфе изменился. Это чувствовали все — от коменданта до последнего «доходяги» в полосатом робе. Сквозь высокие заборы и колючую проволоку начал доноситься отдалённый, но непрерывный гул — не гроза, а канонада. С востока. С каждым днём он становился всё отчётливее. Немецкие офицеры, включая Ягера, ходили с поджатыми губами и слишком частыми совещаниями. В лагерь поступали приказы об «эвакуации ценных кадров и материалов». Под этим подразумевалось: вывезти архив, часть охраны, а остальное… ликвидировать. Ягер приходил к Катерине теперь не каждый день, а наскоками, поздно ночью. Он был заряжен холодной, цепкой энергией. Его «план Б» из абстракции превращался в конкретные, жёсткие инструкции. — Собери самое необходимое. Только то, что можешь нести сама, — говорил он, раскладывая перед ней карту Германии. Не военную, а дорожную. — Мы двинемся на запад. В Баварию. У меня там… связи. Место, где можно переждать. — Он ткнул пальцем в точку в Альпах. — Машина будет ждать. В случае беспорядка — выходи через этот служебный выход, — он нарисовал схему коридора на обороте карты. — Охрана получит приказ тебя пропустить. Не сворачивай, не разговаривай ни с кем. Он смотрел на её живот, уже заметно округлившийся под просторным платьем. — Ты должна дойти. Ради него. Если задержишься или ослушаешься… машина уедет без тебя. Поняла? Она кивала. Страх за ребёнка, который теперь жил в ней не как абстракция, а как реальное, пинающееся существо, был сильнее любого другого чувства. Даже ненависти. Но однажды, во время её утренней прогулки под конвоем по внутреннему дворику, случилось неожиданное. Один из двух эсэсовцев, молодой парень с нервным взглядом, вдруг закашлялся, наклонился, будто поправляя сапог, и сунул ей в руку смятый комок бумаги. Шёпотом, почти без движения губ: — От русского. Прочти и уничтожь. Второй охранник в этот момент отвернулся, закуривая. Катерина, дрожа, сунула бумажку в рукав. Вернувшись в комнату, она развернула её. Это был клочок из цементного мешка, исписанный химическим карандашом. Почерк Ивушкина, торопливый и рваный: «Кать. Слушай. Смута скоро. Немцы будут жчь документы, убивать свидетелей. У них приказ. Нас, в подвале, первыми. Твой немец в изоляторе ещё жив. Он знает про тебя. Если сможешь — в ночь перед их уходом, спустись в подвал. Ключ от нашей камеры — в щели под третьей ступенью лестницы, считая снизу. Охрана к тому времени, может, разбежится или будет занята. Выводи его и себя через старый водосток за кухней. Он ведёт за ограду, в овраг. Дальше — на восток, на звук наших пушек. Шанс есть. Если нет — прости. Иваныч.» Сердце колотилось, как бешеное. Ивушкин не сдался. Он планировал бунт, побег в самый хаос отступления. И звал её. И… Тилике. Он знал. И всё равно звал. Она сожгла бумажку в печке, наблюдая, как пламя пожирает эти безумные, опасные слова. У неё был выбор: безопасный, гарантированный побег с Ягером в глубь Германии, в неизвестное, но относительно безопасное будущее для ребёнка. Или безумная авантюра — в подвал, к двум обречённым мужчинам, через водосток, навстречу войне и своим же, которые могут принять её за предательницу. Она думала всю ночь. Думала о руке Ягера на её животе. О его словах «мой наследник». Думала о глазах Тилике, полных обречённой преданности. О хриплом голосе Ивушкина, который сказал: «Выживай. Ради того, кто вы есть». А утром грохот артиллерии стал таким громким, что задрожали стёкла в её окне. Где-то в лагере раздалась автоматная очередь, потом крики. Хаос, предсказанный Ивушкиным, начинался. Ягер не пришёл. Часовой за дверью нервно переминался с ноги на ногу. Катерина подошла к своему «тревожному чемодану», приготовленному Ягером. Детские вещи, сухари, фляжка. Она взяла его. Потом подошла к зеркалу, висевшему над умывальником. Посмотрела на своё отражение — бледное, испуганное лицо, тёмные круги под глазами, округлый живот. Она положила на него руку. И тихо, но чётко сказала сама себе: — Мы не его. Мы — свои. Она не знала, что ждёт впереди — смерть в подвале, пуля своих же или свобода в аду наступающей войны. Но она знала, что не уедет на запад в машине этого человека. Не подарит ему своего ребёнка. Она надела самое тёплое, что было, засунула нож (тот самый, что когда-то нашла) в складки платья, взяла чемоданчик и прислушалась. За дверью послышался не крик часового, а его быстрые, удаляющиеся шаги. Он бежал. Дисциплина рушилась. Значит, пора. Она открыла дверь. Коридор был пуст. Где-то далеко слышались взрывы, уже не за стенами лагеря, а, кажется, на его территории. Пахло дымом. Она двинулась не к служебному выходу, который указал Ягер, а в противоположную сторону — к лестнице, ведущей вниз, в подвал. К безумию. И к единственному шансу быть свободной не только телом, но и душой. Даже если этот шанс равен нулю. Она шла навстречу грохоту войны, оставив позади золотую клетку и своего тюремщика, который, она была уверена, уже ищет её, чтобы забрать своё самое ценное имущество. Охота началась снова. Но на этотнет — не в лесу, а в горящем лагере, и дичью была она сама и будущее, которое носила под сердцем. Мысль, пришедшая внезапно, была такой ясной и тяжёлой, как свинцовая гиря: Хватит. Хватит бегать по лесам, хватит изрезанных в кровь ног, хватит этой невыносимой, разрывающей душу игры между двумя мужчинами, каждый из которых хочет её сломать по-своему. Хватит пытаться быть героиней в истории, где для неё уже написана роль жертвы. Ивушкин звал её на верную смерть или, в лучшем случае, в объятия новой, не менее страшной неопределённости под советскими пулями. Тилике был сломанным призраком. Ягер… Ягер предлагал единственное, что у неё осталось: выживание. Не свободу. Выживание. Для неё и для ребёнка. Она стояла посреди комнаты, чемоданчик в руке, и слушала нарастающий грохот. Это был не гром — это был конец мира. И в этом конце у неё был шанс. Чёткий, конкретный, отвратительный шанс. Она вышла в коридор. Не в сторону подвала. К служебному выходу, как велел Ягер. Её шаги были твёрдыми, лицо — маской. Она прошла мимо пустого поста охраны, мимо брошенных бумаг, летящих по коридору от сквозняка распахнутых окон. На улице царил хаос. Где-то горел барак, чёрный дым стлался по земле. Немецкие солдаты бежали к грузовикам, грузили ящики. Кто-то кричал приказы, кто-то просто палил из автомата в воздух. Никто не обратил на неё внимания — худенькая беременная женщина с чемоданчиком была последней, о ком думали в этот час. Машина — тёмно-зелёный «хорьх» с открытым верхом — стояла там, где он сказал. За рулём сидел незнакомый ей унтер-офицер, лицо серое от усталости и страха. На заднем сиденье уже сидел Ягер. Он увидел её, и на его лице не было ни торжества, ни гнева. Было лишь ледяное, напряжённое ожидание. Он кивнул на место рядом с собой. Она сделала последние шаги, чувствуя, как каждый из них отдаётся огненной болью в душе. Она предавала. Предавала Ивушкина, который верил, что в ней есть что-то ещё. Предавала тень той самой Кати, которая когда-то пыталась крикнуть танкистам о ловушке. Она садилась в машину к своему тюремщику, палачу, отцу своего ребёнка, чтобы уехать от войны в тыл, в безопасность, купленную этой самой войной и страданиями других. — Где пленные? — спросила она тихо, уже сидя рядом с ним, глядя прямо перед собой. — Ты обещал отпустить, если я… если я поеду. Ягер посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Она торговалась. До конца. — Комендант уже отдал приказ, — сказал он, его голос перекрывал рёв двигателя и грохот. — Эвакуировать ценных специалистов. Остальных… — Он не договорил, но жест его руки был красноречив. Остальных — ликвидировать. Ивушкин в «ценные» не входил. Тилике — и подавно. Она закрыла глаза. Значит, её выбор ничего не спасал. Только её. И ребёнка. Только нас, — прошептала она про себя. Это было её новое, страшное кредо. Машина тронулась, ловко объезжая брошенные телеги и бегущих людей. Они проезжали мимо административного корпуса, и Катерина в последний раз увидела окно своей «золотой клетки». А потом — поворот, и она увидела нечто, от чего кровь стыла в жилах. К штабному зданию, откуда она только что вышла, вели под конвоем группу заключённых в полосатых робах. Это были «ценные специалисты»? Или те, кого решили взять с собой в качестве живого щита, рабов? Среди них она на миг увидела высокую, сутулую фигуру — Ивушкина? Не могла разглядеть. А потом взгляд её упал на дверь в подвал. Из неё выбегали эсэсовцы, на ходу застёгивая ремни. Они уже выполнили свою работу внизу. Она резко отвернулась, уткнулась лицом в спинку переднего сиденья. Её вырвало. Сухими, мучительными спазмами. Ягер положил ей руку на спину, не говоря ни слова. Его прикосновение было таким же холодным и властным, как всегда. Когда они вырвались за ворота лагеря на пыльную дорогу, он наконец заговорил, не глядя на неё: — Ты сделала правильный выбор. Разумный. Жить хочет всякая тварь. И ты будешь жить. И он будет жить. — Он снова положил руку ей на живот, уже привычным жестом собственника. — Всё остальное — прах. Война всё сметает. Остаются только сильные. И те, кто с ними. Катерина не отвечала. Она смотрела в окно на мелькающий сосновый бор. Она сбежала. Она выжила. Она выбрала безопасность своего ребёнка. И этот выбор пах для неё не свободой, а пеплом, гарью и кровью тех, кого она оставила умирать. Она была жива. Но та часть её, которая могла сочувствовать, бороться, надеяться, — умерла там, у ворот Ордруфа, когда она села в эту машину. Машина мчалась на запад, увозя её от войны и от себя самой. Ягердостал сигарету, прикурил. Он выиграл. Полностью и окончательно. Он получил своё самое ценное имущество — женщину, которая выносит его наследника, и которая теперь навсегда привязана к нему не только страхом, но и тяжестью собственного, безвыходного выбора. Он мог быть доволен. А Катерина просто сидела и смотрела в окно, чувствуя, как внутри неё толкается новая жизнь — жизнь, которая будет расти в тени этого выбора, и которая однажды спросит её о том, чего она так отчаянно пыталась избежать: о цене своего существования. Но это будет потом. А сейчас нужно было просто дышать. И ехать вперёд, вглубь охваченной паникой Германии, рядом с человеком, который был для неи и спасением, и тюрьмой, и единственной оставшейся реальностью в рушащемся мире.