Проницательность.

[Берлин, 17 Xll 41, 09:22]. Штрудель. Горячий, с хлопьями рассыпающегося тонкого слоёного теста, с изюмом, орешками, яблоками, само собой, и ещё Бог знает — чем... Такой горячий, ароматный... — Шелленберг! Вы страх совсем потеряли, да?! Кто-то грохнул ладонью по столу прямо перед носом Вальтера, и он растерянно заморгал в тщетной попытке согнать дремоту. Неужели он умудрился уснуть прямо на совещании? Послышались смешки. — Прошу прощения, обергруппенфюрер, такого больше не повторится, – наконец сфокусировал взгляд на возвышающейся над ним фигуре начальства Вальтер. – вы хотите услышать мой доклад? Гейдрих как-то неопределённо хмыкнул. Шелленберг, приняв это за одобрение, стараясь не смотреть на шефа, осторожно отодвинув его руку, просочился к доске, тут же бодро начав излагать план реорганизации разведки. ~ Штрудель, который в то утро снился Вальтеру, был одним из наиболее удачных кулинарных экспериментов Ирен. Супругу в последнее время беспокоил излишне бледный (читай — краше в гроб кладут) вид герра Шелленберга и она, под угрозой отъезда к матери Вальтера, затащила того к врачу где и узнала: «— В смысле хронические проблемы с печенью?! Вальтер, ты почему ничего мне не сказал? Вальтер на это только виновато развёл руками. Какая тут печень, когда работы не по горло, а сразу захлебнуться? Разобраться бы с текущими проблемами да успеть прикорнуть на пару часов на диване; а печень... Печень потерпит, не первый год уже, это врач верно заметил» Однако Ирен, видимо, не желая лишиться любимого мужа раньше времени и наслушавшись умных советов о пользе глюкозы, отогнала проворчавшую что-то о хозяйских причудах Клэрхен и стала сама, ругаясь через слово, готовить пока ещё не шедевры, но кулинарного искусства. Сейчас этот самый штрудель печально дожидался Шелленберга на столике в кабинете. Заботливо завёрнутый в вощёную бумагу сердобольной Ирен, он сиротливо остывал, пока так и не позавтракавший шеф внешней разведки мариновался в душном кабинете своего шефа. Гейдрих, деятельную натуру которого ещё осенью назначили протектором Богемии и Моравии обычно не часто покидал свою новую резиденцию и все силы направлял на борьбу с «чуждыми германскому обществу элементами», но по совместительству всё ещё оставаясь главой РСХА, иногда (совершенно неожиданно для своих подчинённых) срывался в Берлин и устраивал, что называется, «тёмную». За малейшие недочёты огребали все. Даже Шелленберг, которого обычно проносило. ~ А Гейдрих, деятельная натура которого ещё и умудрялась всё подмечать, не раз доводя своих подчинённых до нервного тика, сейчас с интересом исследователя разглядывал Шелленберга. Своего протеже Райнхард последний раз видел месяца четыре назад, когда они, маринуясь под жарким ещё пражским солнцем, до хрипоты спорили о войне с Россией... Шелленберг вообще был единственным, кому Райнхард позволял с собой спорить (не считая Лины, конечно же), ведь это был Вальтер, его протеже, главная пешка в партии — хотя нет, Вальтер, с его-то талантами... Он уже конь, как минимум — да и просто его Вальтер, выглядел откровенно паршиво. Он и так на истинного арийца с натяжкой тянул — портной постоянно ушивал форму слишком тощему офицерику, но сейчас и вовсе приобрёл загадочный синевато-белый оттенок. Совсем что ли эта дура Ирен не смотрит за мужем? Полька, что с неё взять... — Достаточно, Шелленберг. Шелленберг умолк. Шёпотки и скрип ручек постепенно стихли. Все молча уставились на шефа — Гейдриху что-то не понравилось в докладе этого юриста-недоучки? — в ожидании. Собственно, они были даже правы. В докладе Вальтера Гейдриху не понравилась одна деталь. Маленькая такая, незначительная деталь... — Ваши доклады, Шелленберг, не для утра. Их без коньяка не поймёшь, – Гейдрих говорил медленно, внимательно глядя на подчинённого, – давайте-ка мы обсудим его вечером? А сейчас идите к себе, работайте. Вы мне больше не нужны. — Яволь, господин обергруппенфюрер, – кивнул Вальтер. Он прекрасно знал, что дело не в докладе. Дело в чёртовом Гейдрихе с его чёртовой проницательностью.