Brand new day

Юнги устал. Чертовски устал от этой однообразной жизни, причем эта же однообразность не делает ее легкой и просто скучной. Она делает ее невозможно сложной. Сложной настолько, что от тяжести этой повседневности начинаешь ломаться. Сначала внутренне: тонешь сознанием в себе настолько глубоко, что выплыть наружу не можешь, позволяя телу совершать привычные ему действия. А потом ломаешься внешне: полностью забрасываешь себя, выглядишь как человек, не знающий о существовании зеркала, расчески и бритвы; плечи неумолимо к земле стремятся, словно несут груз потяжелее креста Иисуса. И сознание же все еще глубоко, помните? Оно не ведает, что творит тело, а то взяло за привычку после работы идти в ближайший к дому магазин за бутылкой соджу не самой высокой цены и качества и выпивать до последней капли. Утром тело принимает таблетку от отравления, надевает то, обо что споткнется на полу, и идет на так ненавистную, но привычную работу. Словно день сурка. А сознание все это время считает, что тянется одна секунда, нереально длинная, в то же время незаметная секунда. Ведь за одну секунду не успеваешь о чем-либо подумать, верно? Особенно не успеваешь хорошенько покопаться в себе, ведь кому это надо, да, Мин Юнги? Кому надо думать обо всех упущенных когда-то возможностях, когда можно просто не делать этого? Зачем думать о самой большой ошибке своей жизни? — Я отчислился из университета, — тихо произносит Юнги, смотря прямо в пол, разглядывая каждый маленький узор ламината, но не запоминая. Глаза поднять не смеет, боясь и не хотя видеть реакцию — эту медленную смену эмоций на красивом, утонченном лице матери. — Ты… Да как ты?.. Неблагодарный су..! — Мин жмурится и обнимает себя руками, как только слышит первое слово из уст матери. Женщина от возмущения слов подобрать не может, то замахиваясь для хлесткой пощёчины, то опуская руку. Ему всего девятнадцать, он только закончил первый курс, но уже понял, что медицина — это не его. А как только встретил Чимина, старшеклассника, так учеба ушла не то что на второй план, а дальше третьего. Их встреча была такой до тошноты романтичной, что Мин даже лишний раз старался не вспоминать ту зиму, скользкую дорогу и до жути неуклюжего Пак Чимина, что своим весом свалил хлипкого Юнги в небольшой сугроб. Пак тогда извинялся, Бог свидетель, раз сорок до тех пор, пока Мин не согласился на кружку кофе в качестве компенсации любых неудобств. Мальчишка ведь прямо в сердце запал своей открытостью и заботливостью даже к незнакомцам. Каждый раз, когда Чимин морщил свой носик и говорил пренебрежительное «да ну», Юнги за белоснежной кружкой прятал улыбку свою, то ли боясь, что Пак примет это за издевку, то ли поддерживая более-менее равнодушный образ. Их встречи далеко не ограничивались несколькими разами в неделю, они виделись практически каждый день, и за меньше чем месяц Юн осознал, что влип так сильно, что казалось, лопнет от переполняющих его чувств, если не будет ими делиться. И он признался. Совсем не романтично, просто идя вместе с Чимином домой по неоживленной улице. — Что? — Пак резко остановился, уставившись в спину Юнги своими невозможно широкими глазами, пока тот продолжал идти. Мин сделал еще два шага, прежде чем заметил, что Пак остановился сзади него. — Что ты сказал? — Ты мне нравишься, — неуверенно повторил свои слова Юнги. Он ведь никому до этого не признавался, не знает, что нужно говорить и куда деть руки. Ему неловко настолько, что кажется, асфальт сейчас расплавится под ним и Мин отправится в очень интересное путешествие к центру Земли. — Как парень? — Юнги не видит лица Пака, для него сейчас существуют вон те дети на площадке, невысокие голые деревья, но только не глаза Чимина, однако по дрожащему голосу понимает, что Пак либо хочет ему врезать, либо сейчас расплачится. Не хотелось бы ни того, ни другого. — Знаешь, — набрав побольше воздуха, начинает Юнги, но тут же сдувается, — это уже не важно, да и сказал я это для… И как же хорошо, что договорить он не успевает, младший резко подбегает и чуть ли не душит его в своих объятиях. Мина сразу окутывает нежный сладкий аромат. Пощечину мать так и не дала: слишком уж любила сына, но с глаз долой в свою комнату прогнала. А на следующий день вечером вручила ключи от квартиры, которая принадлежит давно уехавшим родственникам, и поставила ультиматум: или он восстанавливается в университете и живет за счет матери, или съезжает и живет как хочет. И вот, Мин Юнги — двадцатилетний парень, живущий в маленькой, не то чтобы он жаловался, квартирке дяди и тети и работающий в ближайшей к дому компании уборщиком. И опять же, он не жалуется, у него есть крыша над головой, какой-никакой заработок и все необходимое для поддержания существования. — Существования, но не жизни, — хрипло озвучивает свои мысли Юнги, делая затяжку и выдыхая дым в окно кухни, а в голове одна единственная картинка, где пухлощекий парень улыбается ярко, одновременно с этим пытаясь хоть немного приоткрыть глаза, чтобы что-то увидеть. Они встречались всего полгода, до начала злосчастного лета, когда Чимин позвонил и с накатывающей истерикой пытался извиниться перед ним за то, что уезжает в Японию и вряд ли сможет приехать до окончания обучения. Юнги хотел попросить встретиться лично, все обсудить нормально, прижать к себе младшего и пообещать, что будет ждать, пока Чимин будет в нем нуждаться, но на том конце послышался женский злой крик, затем душераздирающее «Нет!» Чимина и громкий звук удара телефона о что-то. Звонок завершился. С того разговора они больше не связывались: номер Пака недействителен, а самому Мину звонков не поступало. Юнги думал, слишком много думал. И о полиции думал, и о заманчивом окне седьмого этажа, много о чем еще неприятном, пока однажды сознание не решило, что лучше бы ему уйти и не отсвечивать от беды подальше. И в таком режиме парень живет уже почти год. — Сегодня, восьмого марта, в три сорок два ночи произошло возгорание частной школы. Как сообщает полиция, причина… Подобные новости — такое себе в качестве сопровождения завтраку, хлопья вкуснее не делают точно. Но не сказать, что Юнги есть до этого дело. По столу проходит короткая вибрация, а затем экран телефона рядом загорается, и стандартная мелодия звонка разносится по помещению. Номер неизвестный и точно личный. А еще он японский. Неконтролируемая дрожь проходится по всему телу Юнги, он будто всплывает на поверхность, и десятки мыслей и чувств сваливаются на него настолько неожиданно, что он начинает задыхаться. Мин судорожно делает несколько больших глотков из графина с водой, давится и, пока кашляет, кажется, чуть не выплевывает легкие. Дав себе несколько секунд, он дрожащими руками берет телефон и, еле как разблокировав, заходит в вызовы. Но никакого неизвестного там нет. И Юнги снова задыхается. Телевизор продолжает работать. За все время, что Юнги сидел на холодном кафельном полу кухни, прошло около десятка различных передач, его дыхание пришло в норму, голова нещадно болит от количества мыслей, а глаза уже слипаются. И внезапно одна мысль четко ударяет по нему. Он сходит с ума. Он не помнит практически полностью последние десять месяцев, а теперь еще ему показался звонок. Очень реалистично показался. Настолько, что началась астма, которой он никогда в своей жизни не страдал. И это очень страшно осознавать. Кто знает, что будет дальше? Ему покажется Чимин? Такого он вынести не сможет, прямо там же окончательно сломается, разрушится и никогда не восстановится. Ему не нравятся подобные свои размышления. Мин больше не может сидеть на одном месте, съедаемый самим собой. Он берет телефон, наушники и банку пива, чтобы не казалось, что он совсем одинок в своем кошмаре. Юнги не знает, куда идет, но ночной город и песня в наушниках, поставленная на повтор, будто ведут его. Он уверен, что здесь нужно пойти прямо, а на следующем перекрестке перейти налево. На некоторых улицах, где он проходит, не горят фонари и становится немного тревожно, пальцы автоматически вцепляются сильнее в банку пива, отчего та прогибается и издает громкий звук. Легкая прохлада ночи не дает напитку согреться, что не может не радовать Мина при каждом глотке. Свитер уже давно не греет, но это отрезвляет разум и не дает думать о чем-то, кроме холода и негласного маршрута. И в какой-то момент Юнги останавливается и смотрит на мост перед ним. Это то, куда его вела музыка. То место, где должен закончиться его ужасный день. Юнги проходит примерно до середины моста и садится на самый край, просунув меж прутьев ограды ноги и свесив их. Песня все так же играла, пиво холодило ладонь, а ветер трепал отросшую челку. Горизонт стал светлеть, а машины — ездить чаще. Умиротворение, какое не приходило почти год, сейчас затопляло где-то в районе грудной клетки. Вдруг кажется, что все проблемы раздуты из крошечной соринки, находятся сотни вариантов выхода, исключая один радикальный, и самые важные решения Мин принял прямо в эту секунду. Он недавно видел объявление о том, что в пекарню ищут продавцов, да и зарплата там побольше, чем на его нынешней работе. Раньше его пугала необходимость общения с людьми, но сейчас он хочет попытаться побороть это. Ему нужно. Он хочет жить как все: с друзьями, посиделками, сообщениями друг другу с кучей глупых эмоджи, у него теперь нет желания проводить вечера в компании бутылки. А еще ему необходим психолог. Или психотерапевт, Юнги пока не понял, насколько серьезны эти галлюцинации и нормальны ли они. На следующий год он попытается пройти прослушивание на должность продюсера в каком-нибудь агентстве, о чем мечтал со старшей школы, наверное. И он дождется своего мальчика. Обязательно. Сколько бы времени ни прошло, он будет ждать. Последний глоток — и банка звонко ставится рядом. — С днем рождения, Мин Юнги, — шепчет сам себе и закрывает глаза, чтобы потом открыть и увидеть розовеющее небо и первые лучи. Да, он хочет жить, и это его новый день.