Путешествие Каё однажды должно закончиться

— Ну почему только вас никогда не укачивает? Аптекарь поднял взгляд из-за книги, которую читал с интересом, судя по подрагивающим уголкам рта. Мимика его была достаточно бедной и включала в себя улыбки лишь двух видов: саркастичную и угрожающую. Эта была из первых. — Где вы вообще достали книгу? Я помню, что в прошлый раз у вас… ой, — Каё смутилась. — Хм? — переспросил Аптекарь. Каё замялась. Как-то раз она наблюдала, как Аптекаря обыскивали, и тогда, как ей показалось, единственной печатной продукцией в его коробе оказались книжки с непристойностями. К слову, в тот раз они с Аптекарем успели похихикать над дурной эротической судьбой несчастной Мао, не предполагая, что смерть встретит бедняжку раньше. Однако теперь, стоило об этом вспомнить, становилось в разы стыднее, чем тогда. «И что на меня тогда нашло?» — думала Каё, прикусив язычок посреди фразы. Должно быть, всё из-за того, что Аптекарь, несмотря на неразговорчивость, чрезвычайно располагал к себе. Точнее, так это было для Каё. Она ещё помнила дотошность и подозрительность тех, кто связал Аптекаря во время неслучившейся свадьбы. «А ведь, если подумать, никто из них этого не пережил», — вдруг припомнила она, чувствуя неожиданный озноб. — Кстати, как вы тогда выбрались? — спросила она, будто забыв, что сидящему перед ней неведомы её неозвученные мысленные цепочки. — Когда? — закономерно уточнил Аптекарь. — Из верёвок, — нетерпеливо произнесла Каё. В длинных пальцах Аптекаря, отпустивших книгу, возник бумажный амулет. Равнодушно он провёл его уголком по деревянной стенке повозки. Амулет оставил за собой глубокую царапину. Было понятно, что разре́зать верёвку таким образом тоже не составило бы особого труда. Каё поёжилась, прежде чем наклониться к спутнику и шепнуть: — Не делайте так, вдруг возница заметит. Аптекарь спокойно кивнул, будто вовсе не чувствуя вины за содеянное. В повозке они были одни. Хмурый от дурной погоды возница не взял с них много за путь, который ему всяко пришлось бы проделать, возвращаясь с ярмарки в отдалённую деревню, где он собирался забрать других её жителей, позже прочих освободившихся от работы и тоже желающих хоть какого-то, но праздника. Каё не знала, что их ждёт на этот раз. — Ладно, — сказала она, заставляя Аптекаря вновь опустить книгу, — а откуда эти ваши амулеты берутся? В рукав столько не влезет. — Всякое может быть, — равнодушно пожал плечами Аптекарь. — Вот всегда вы так, — надулась Каё. На самом деле она и не ждала ответа — во всяком случае, такого ответа, который смогла бы понять. Спустя паузу она всё-таки сказала ещё раз то, о чём давно твердила: — Мы могли бы их продавать. — Возможно, — рассеянно отозвался Аптекарь и откинулся назад, на спинку скамьи, прикрывая глаза. Каё всегда любовалась им. Просто постепенно помимо его завораживающей красоты начала видеть и другое. Уже слегка засаленный ворот кимоно, которое они обязательно отдадут в прачечную в ближайшей деревне, потому что она скопила немного денег; трещину в слое фиолетового (тревожащего оттенка, цвета синяка или сосудистой сеточки под кожей) лака поверх ногтя; наконец, и тень усталости на нежном лице не ускользала от её взора. Они были близки. Недостаточно, как оказалось, близки, чтобы она знала, откуда у Аптекаря появилась книга, но всё ещё достаточно для того, чтобы крепко, словно сцепившись, держаться друг за друга. Аптекарь без Каё был, несмотря на извечное его спокойствие, совершенно беспомощен перед другими людьми, не умея, как оказалось, ни договариваться, ни уговаривать и ни торговаться — и как только жил раньше. Обратной стороной лёгкого характера Каё была её взрывоопасность — с той же лёгкостью, с которой она заводила поверхностные отношения, она их портила беспричинной ссорой. Она, может быть, не смогла бы и дальше путешествовать в поисках своего места, если бы её не выгораживала равнодушная, высокомерная ухмылка Аптекаря, которая моментально заставляла её чувствовать полную свою победу в любом споре, вне зависимости от того, права она была или нет. Ей нужно было его непоколебимое спокойствие; ему же… нет, Каё не знала, что ему было нужно. Тяготящие её сомнения рассасывались каждый раз, когда она чувствовала свою полезность, и от этого она старалась втрое усерднее, чем когда-то служанкой. У неё не было настоящей работы, и всё же с тех пор, как она взялась помогать с торговлей и следить за общим их кошельком, денег стало хватать на двоих и чуть больше, хотя ещё недавно они полагались в основном на её сбережения. Всё ради того, чтобы легче было верить: её не бросят. Нет, она знала, что однажды распрощается со своим таинственным спутником. Ей было и тоскливо и весело в пути, но по-настоящему она, пожалуй, всё же хотела мирной осёдлой жизни. Просто она с неизменным тщанием выставляла эти мысли на обочину своего ума, подальше от реальности, в которой нужно было похлопотать, чтобы не остаться без хорошего сна, сытной еды и… денег на дальнейшую дорогу. Иногда эти потребности противоречили друг другу. — Вы, господин Аптекарь, только о себе и думаете, — в очередной раз насупилась Каё, вылезая из повозки у постоялого двора, который они чуть не миновали без остановки. — Если вас не интересует еда, это не значит, что все такие. С момента, когда Каё приклеилась к Аптекарю, последний стал выглядеть гораздо лучше. Он не избавился от своей томной болезненной бледности, но его губы теперь не были покрыты трещинами, а глаза не имели тёмного тяжёлого ореола, отчего красные татуировки казались ярче. Каё была уверена: без её заботы Аптекарь вновь станет пренебрегать едой и сном. Он будто не чувствовал ни усталости, ни жажды, пока они не валили его с ног. А если и валили, он по-прежнему не ставил их в приоритет. — Вы вообще человек? — бурчала Каё. — То, что у меня осталось место, которое нужно посетить, делает меня нечеловеком? — риторически вопрошал он в ответ. — Всё, всё, — соглашалась Каё недовольно, — я в ваши дела не лезу. Она и правда не лезла: ей было очень любопытно, очень страшно и кристально ясно, что ей нечего делать рядом с оммёдзи во время его работы, кроме как мешать. Каё не хотелось, чтобы её спасали. Каё любила спасать сама.