Путешествие Каё однажды должно закончиться

С трудом разлепив глаза, Каё не то обнаружила, не то вспомнила, что в повозке находилось всего шесть человек, включая их с Аптекарем, — и, похоже, все они спали, откинувшись на спинки сидений. Все, кроме неё, расположившей голову у Аптекаря на коленях. Какая-то часть её в панике скомандовала ей немедленно вскочить со своего места и извиниться, но в целом Каё с трудом соображала, что происходило, и вместо выполнения команды лишь любовалась, медленно моргая, на алые татуировки на белоснежном лице. — Господин Аптекарь, — пробормотала она еле слышно, — откуда у вас татуировки? Этот вопрос она хотела задать давно, но только сейчас ощутила, что, ещё не до конца покинувшая царство снов, имеет оправдание своему бесстыдству. — Это плата, — ответил Аптекарь, моментально открывая глаза, будто вовсе не спал, но затем, вновь опустив веки, больше не произнёс ни слова, будто вовсе не просыпался. — А-а… плата, — рассеянно пробормотала Каё и наконец поднялась со стыдом с чужих колен, чтобы после снова открыть глаза, лёжа на них. Ни в какой бордель они не направлялись. Бордель нашёл их сам в виде вдохновенного молодого человека, который представился сыном хозяйки. Он выглядел и вёл себя наивно, совсем не соответствуя представлениям Каё о людях в этом бизнесе; он нуждался в лекарствах, но не был в состоянии описать, что именно ему требуется, и с радостью потащил Аптекаря и Каё за собой. На месте его слегка пожурила мать, уже такая, какую и ожидала Каё — величественная, с набором морщин, отражающих давний навык как сурово хмуриться, так и мудро и ласково улыбаться. Аптекарь отправился знакомиться с больной, Каё, уловив краем глаза, как ей подмигивает хозяйка, отправилась знакомиться со здоровой. Здоровая была чуть ниже Каё и, похоже, под косметикой значительно старше. То и другое прекрасно соответствовало предпочтениям Каё, и она оглянулась, чтобы поблагодарить хозяйку. В третий раз она проснулась лёжа на боку в каком-то холодном месте и с трудом поняла, что не может пошевелиться, и даже не из-за того, что, похоже, была связана. Четвёртое пробуждение наступило уже на мягкой, слегка отсыревшей циновке. Мягкость, сырость и вообще циновку Каё распознала не сразу, а лишь когда постепенно пришли в себя одновременно разум и затёкшее тело. Аптекарь зачем-то стоял посреди комнаты. В его руках был небольшой заткнутый пробкой сосуд, который он с интересом рассматривал. Каё глянула на него снизу вверх; затем, желая сократить дистанцию, с трудом села. И вдруг почувствовала, как из её глаз сплошным потоком потекли слёзы. — Если вам жизнь не дорога́, — шмыгнула она, — вот и шли бы туда один. Аптекарь опустил на Каё взгляд, от которого ей сделалось жутко. — Я не мог знать всего, — ответил он холодно. Тут нервы Каё сдали окончательно, и она ударилась в рыдания, забыв, что ещё недавно хотела поблагодарить за спасение. Аптекарь некоторое время смотрел на это, затем будто бы смягчился. Он бросил пузырёк в ящик своего короба и сел на пол рядом с Каё. После короткой паузы произнёс: — Каё-сан. Каё вздрогнула. Этот странный, удивительный человек впервые за много дней назвал её по имени. Ей хотелось бы больше времени на то, чтобы смаковать этот момент, но Аптекарь продолжил: — Думаю, я знаю, кто в этом городе нуждается в служанке. Каё замерла в потрясении, принимая одно за одним рухнувшие на неё слова. Лишь спустя несколько секунд она медленно-медленно подняла голову, чтобы взглянуть Аптекарю в глаза. Губы и язык её за короткое время пересохли, поэтому пришлось приложить усилия, чтобы выговорить: — Вы… меня бросаете? Аптекарь лишь продолжил смотреть на неё. И вдруг он улыбнулся первой из двух своих улыбок — саркастической. Каё почувствовала, что всё потеряно, и одновременно поняла, что сама навлекла это на себя: не стоило давать Аптекарю понять, что путешествие с ним опасно для её жизни. В этом понимании имелась и небольшая сладость: выходило, что ему, спокойно наблюдавшему столько смертей, была небезразлична её жизнь; но отчаяние, с подобным которому она ещё не сталкивалась, накрыло её. И тем более отвратителен ей стал Аптекарь, спросивший равнодушно: — Что вы сейчас чувствуете? — Я чувствую, — с трудом шевеля сухим языком, с ненавистью произнесла Каё, — будто лишилась всего. — Верно, — кивнул Аптекарь и, встав и повернувшись под потрясённым взглядом Каё (по́лы кимоно взметнулись), сделал пару шагов, чтобы извлечь пузырёк обратно из короба; держа его двумя пальцами, продемонстрировал Каё, будто это было что-то пригодное для любования. — Это не сделает никого счастливым. Оно лишь оставит наедине с чувством потери. Каё попыталась было убедить себя, что в её боли виновно лишь содержимое флакона, но поняла, что ей было плевать — горе оставалось горем, как ни крути. И горе было столь огромным, что затмило всю её выдержку, которая требовалась, чтобы не задавать главный вопрос. Говорить по-прежнему было трудно, но она не почувствовала бы себя отомщённой, если бы не спросила: — Господин Аптекарь, как, чёрт возьми, вас зовут?! — Моё имя?.. — рассеянно переспросил Аптекарь и замолк, будто бы слова Каё проскользнули мимо него. Пауза затянулась, и Каё, снова истекая слезами, спросила высоким от этих слёз голосом: — Господин Аптекарь, вы что, правда не понимаете моих чувств? — Чувства? — повторил за ней Аптекарь и, наконец приблизившись, посоветовал: — Госпожа Каё, берегите свои чувства. Каё взглянула на него, не понимая, почему ей вдруг стало страшно. Ей захотелось пятиться назад, но тело неожиданно напомнило о том, что ещё недавно было сковано действием наркотика, и отказалось подчиняться. Она опустила взгляд, в панике ища, куда можно деться, а когда подняла его вновь, ей показалось, что Аптекарь очутился ещё ближе. И он продолжал: — Берегите, если, конечно, не хотите стать, — он склонился к самому уху Каё, отчего та испытала одновременно иллюзию долгожданной теплоты и ужас, только усугубившийся, когда в её ушах прозвенело его последнее слово: — ...мононоке.