Где наш маяк?

– Федь, я кота хочу, – тянет Дазай, провожая взглядом бегущий по заплеванному тротуару пакет. В парке мокро и холодно. Небо серое, плитка чуть темнее, Федор тоже серый, но не снаружи, а внутри. Если бы он и правда стал серым, то Дазай его, пожалуй, отвёл бы таки к врачу. Деревья почти голые, кое где на ветках оборванной бумагой висят листья, но большинство смешалось в жёлто-черную кашу под ногами. Тротуар лениво расчищен, на нем листьев почти нет, они все дико прибились к бордюрам, как к единственному безопасному месту. По улице и правда бегает пакет, потрёпанный колесами на автостраде и дождем прошлой ночью, но по прежнему живой. Похожий на избитую крысу, он тащится по плитке, замирает, тихо бурча своими целлофановыми губами, и снова крадётся куда позволяет ветер. – Это тебя целлофанка надоумила? – у Федора голос явно недовольный, он мёрзнет и прячет нос в колючем шарфике. Мамин пах духами. Шарф Дазая пахнет кофе. – Возможно. У Дазая улыбка усталая и выжатая, как после отработанной смены на лице, держится просто по привычке, может он и не хочет улыбаться. Его глаза блекло тлеют, в тон листьям, слабо излучая тепло. Федору не хочется в них смотреть. Уныло. Он и сам не блещет радостью и золотой осенью. Возможно, хранит где-то напоминание о жухлой листве, больше он от ноября ничего не взял. Но его устраивает хотя бы то, что Дазай с наступлением холодов меньше тянет его гулять, правда с первым снегом опять выставят на улицу со словами «ну ты только посмотри какие снежинки, зверюга бесчувственный». Федор не бесчувственный, просто не понимает прелесть прорываться сквозь холодную морось, просто чтобы увидеть снежную грязь на асфальте. – Шарф повыше натяни, а то опять заболеешь. – Дазай подтягивает бежевый шерстяной шарфик, на секунду касаясь своим холодными пальцами не менее холодных чужих щек. Он недовольно смотрит в глаза Фёдора, а тому хочется шмыгнуть носом, он наверняка покраснел как у алкоголика, но назло Дазаю он не издает ни звука, злобно смотря на своего главного врага из-за шерстяной крепости. Было бы исподлобья, да волосы на глаза падают и в рот лезут, так что смотрит Фёдор только исподшарфья, но от этого его взгляд не менее убийственный. – Кто бы говорил. – Ой-ой-ой, кто это там бурчит? Дазай усмехнулся, опуская руку в карман чужого черного пальто, сцепляя свои пальцы с чужими. Он – светлый, пушистый, испачканный листвой и кофе, мёрзнущий, но не болеющий, с осипшим горлом и красными щеками. Он продолжает тянуть из тела Федора тепло, которого там никогда не было, а в ответ греет его руки в вязаных рукавицах, которые почти всегда забывает дома. У Осаму в руках картонный стаканчик из какого-то дешёвого ларька. Кофе давно остыл, он слишком невкусный, чтобы его выпить, а Дазай слишком жадный, чтобы его вылить. Вот и таскается с ним, пачкая все вокруг. Где-то кричат птицы. Шквалом проносятся над голой листвой, взмывают в облака и рассеиваются, разбегаются, как бусины с порванного ожерелья. Скорее всего ласточки, Федя не разбирается, кто ещё может так поздно улетать. А Дазай чаек любит. Белых, которые сидят на ржавых поручнях у причалов. Федор предпочитает не сталкиваться с птицами, они слишком шумные, а Дазай их любит. Любит думать, что мог бы быть чайкой. – Дост, смотри! – Осаму тянется к птицам и улыбается им, почти как Федору. Тлеющие листья в его глазах неожиданно вспыхивают угольками, до этого почти потухшие, мертвые. Они слабо мерцают, просят у птиц помощи, но мигом гаснут, когда последняя черная роспись режет серое небо. Федору хочется, чтобы он смотрел так на него. Только на него. Птицы дарят Осаму радость. Федор готов стать птицей, только бы сделать его счастливым. Достоевский эгоист, жестокий и мрачный человек, не знающий жалости на пути к цели. Но он готов вырастить крылья, если Дазай проведет по его перьям пальцами. Осаму Дазай любит дешёвый кофе в стаканчиках, собирать жёлуди, чтобы они потом гнили в карманах, громко скользить по мокрым листьям и студить горло. Ещё он любит птиц, медовую акварель, косой почерк и запах тетрадей. Обязательно в клеточку. А ещё, возможно, он любит Федора Достоевского, но это неизвестно и вряд ли когда-нибудь станет, просто потому, что сам Достоевский этого никогда не услышит, а пока не услышит, то ни за что не осмелится первым взять Дазая за руку, первым залезть в карман его песочного пальто или первым укутать его шарфом. Поэтому это делает Осаму. – Пойдем домой? – тихо спрашивает Федор, поглубже сует руки в карманы, затягивая ещё и ладонь Дазая, который по прежнему сжимает его пальцы. – Холодно. Дазай морщит нос и причудливая сетка рвется на его лице, затрагивая брови и губы. Он паясничает и строит недовольную мордашку, а Федор почти слышит, как трескается кожа, словно фарфор. Он хочет разгладить морщины пальцами, чтобы Дазай не хмурился, чтобы его лицо продолжало быть таким блеклым и чистым. – Ну, Фе-е-е-едь, – он цепляется за рукав пальто свободной рукой и виснет на плече, наваливаясь на Федора с жалостью в глазах. – Я гулять хочу. Его одергивают, строго просят стоять ровно и тормошат по волосам, как щенка. Дазай довольно лыбится и пинает ногой листья, которые так внезапно стали яркими и живыми. Если Федор ничего не сказал, значит, ещё погуляют. – Смотри, кукуруза! – Дазай исчезает, словно ветром снесло, и Федору действительно хочется оглядеться, чтобы найти, куда перелетел его компаньон по парковым гуляниям, но он и так знает, что тот трётся у последнего открытого ларька с кукурузой, неизвестно почему до сих пор живущего. Обычно их уже в конце августа прикрывают, а этот аж до конца осени дожил. – Осаму, у меня мелочи нет. – Мелочь у него есть, могла бы даже звенеть при ходьбе, но Федор слишком осторожен, чтобы это себе позволить. Дазай осуждающе на него смотрит, точно знает, что деньги в карманах лежат, но ничего не говорит, только по-детски высовывает язык и лезет к себе за смятой купюрой. Через минуту возвращается с горячей, но почему-то болезненно зелёной кукурузой на шпажке в белой салфетке. Та через секунду промокает и рвется, так что ее выбрасывают, и Дазай вгрызается в початок, чудом не пачкая воротник пальто и бинты на запястьях. – Ещё отравишься этим мусором, – бурчит Фёдор, наблюдая, как кукуруза в несколько секунд исчезает с лица земли. Саранча какая-то. – Ты раскусил мой план, что же мне делать, – за недовольным восклицанием следует экстренный поиск салфеток по всем возможным карманам, так как рукав Дазай все же запачкал. Но, быстро смирившись, он выкидывает остатки в мусорное ведро и сыто улыбается, как наевшийся сметаны кот. – И вот надо тебе это было? – Жизненно необходимо. Федор поджимает губы, терпеливо переводя взгляд на небо. Дазай тоже почему-то молчит. Так тихо, что слышно, как хлопают крыльями птицы над головами и жадно лижет камни серая озёрная вода. На набережной никого кроме них и безликого ларька. За спинами поредевшие деревья, где-то в другом мире шумят машины по мостовой. От мутной озёрной воды их отделяют толстые блестящие перила и несколько метров каменной отвесной стенки. Федору хочется ненароком зацепиться за пальто Дазая, а то он ещё сиганет в воду, лечи его потом. Умереть то не умрет, но простуда жуткая будет. – Прямо жизненно? Дазай серьезно кивает и хитро улыбается. Федор тоже кивает, но не улыбается. Не в его стиле. В его стиле прямо сейчас сесть на лавочку, долго и красиво давиться дымом, потому что он устал, он замёрз и он хочет домой, а Дазай не любит, когда Федя курит, значит начнет ругаться и бурчать, а там Федор каким-нибудь хитроумным способом уломает его пойти наконец в тепло. Он ещё сам не придумал каким, голова болит от дерьмовой погоды, так что потом разберётся. Надеется на это, по крайней мере. Поэтому вытягивает из кармана помятую пачку и, под недовольный взгляд Дазая, чиркает зажигалкой. Секундное удивление тому, почему у него в руках всё ещё есть сигарета и ее не конфисковали как только увидели, проходит стоит ему попытаться сделать первую затяжку. Он и сам курить не любит, не видит в этом особого смысла, но ему весело наблюдать за тем, как мельтешит Дазай, поэтому раз за разом тратится на новую пачку. – Фу, плохой Федя, брось каку, – у Федора неожиданно (ожидаемо, на самом деле) выхватывают сигарету из пальцев и бросают через перила в озеро. Он на секунду думает, как неловко получилось бы, если бы они стояли чуть дальше. – Ай-ай-ай, Дазай, нельзя же загрязнять окружающую среду, – он качает головой, словно на самом деле разочарован, и громко вздыхает, осуждающе глядя на Дазая. – Вот она – благодарность за то, что я тебя от выкидыша спасаю. Дазай даже не пробует забрать у него всю пачку, только встряхивает головой и улыбается, словно кто-то сказал что-то очень смешное и теперь он пытается сдержать смех. Хотя оба знают, что веселого ничего не происходит. – Да, ты прав, это действительно большая угроза для моего ослабленного беременостью организма, – фыркает Федор на не слишком удачную шутку. – Но ты же знаешь, как меня тянет курить, когда мне холодно. Засчитанный камень в огород Дазая, бесспорно. Тот, конечно, понимает, чего добивается Достоевский и разочарованно смотрит на него взглядом «вот так ты меня и предал, да?». Он угрюмо разглядывает его, а потом внезапно потягивается, как кот, встаёт на цыпочки и тянет руки вверх. Не хватает зевка и слипающихся глаз, и тогда образ утреннего работника офиса будет сложен. – Ну хочешь, я тебя обниму, чтобы холодно не было? Теперь очередь Федора угрюмо смотреть на Дазая, потому что тот откровенно издевается, довольно улыбаясь, как кот. – Ты меня ещё задушишь... ну тебя. Дазай продолжает лыбиться в его сторону – Я бы на твоём месте не отказывался от этого потрясающего предложения. Федор снова фыркает, а Дазай снова улыбается. Достоевский знает все его улыбки, наигранные, льстительные, хищные, хитрые, жестокие, театрально нежные, слащавые. Знает как он растягивает губы, что даже десна видна. Знает, как блестит глазами, хлопая в ладоши. Знает, какие трогательные ямочки появляются на его щеках, когда он флиртует. И знает, что его настоящая улыбка абсолютно точно не такая. Федор хранит коллекцию в своей памяти, как альбом со старыми, потрепанными на краях, пожелтевшими фотографиями. Федор ведёт плечами, поправляет шарфик и ещё раз вздыхает, разве что глаза не закатывает, разводя руки для объятий. – Иди уже сюда, котёныш. Глаза Дазая счастливо сияют и он мигом пристраивается в объятиях Федора. Тот всё-таки закатывает глаза. Федор Достоевский не любит обниматься. Он вообще людей не любит. Но Осаму Дазай не людь, поэтому ему позволяют прятать нос в своем же шарфике. Федор кладет руки ему на талию, не прижимает к себе, просто стоит и смотрит то в небо, задирая голову, то косит глаза на макушку у себя на плече. Дазай время от времени вздрагивает, крепче сжимая пальцами чёрное пальто, и что-то тихонько бурчит. Федя знает, что он улыбается. Слабо, потерянно и немного грустно. – Эй, ну ты чего? Не то, чтобы Федор волновался, но обниматься ему не нравится, поэтому он и спрашивает. По крайней мере, убеждает себя в этом. Дазай отлипать не хочет, только бурчит что-то про то, что нет благодарности в этом мире и что греть он его больше не будет. И Федору действительно становится чуточку теплее. Одна рука Осаму сжимает его пальцы в кармане, другой он цепляется за плечо, спрятав нос в изгибе шеи. Федор вздыхает и всё-таки кладет подбородок на чужую макушку, благо рост позволяет. Он чувствует, как тело наливается усталостью. Постоянно напрягаться, чтобы не пропустить удар. Постоянно спать при свете и с ножом под подушкой. Постоянно прислушиваться к чужому дыханию, следить за чужими глазами. Он устал. А в объятьях Дазая ему хорошо. Даже если он пырнет его, то все равно вернется. Осаму Дазай определенно не тот человек, которому можно доверять. Но с ним Федор готов рискнуть. – Ай, садюга, у тебя подбородок острый, кыш-кыш-кыш. Садюга послушно убирает свой острый подбородок и Дазай наконец торопливо отскакивает от него, снова что-то тарахтя о том, как негоже плохо одеваться в такую погоду. Идти домой он по прежнему не хочет, но нескольких секунд угрюмого взгляда Достоевского хватает, чтобы Дазай, громко и театрально вздохнув, осуждающе скосил глаза и потянул Федора за руку в сторону парка. – Гулять тебя больше с собой не беру, – угрожает он, цокая каблуками по плитке. Руку Достоевского он так и не удосужился отпустить, поэтому тот понуро плетется за ним, как ослик, и тихо радуется тому, что скоро будет в тепле. – Я, между прочим, сам дома остаться хотел, да боялся, что ты утопишься. Дазай закатывает глаза, мог бы ещё цокнуть, но слава богу сдерживается, потому что тогда Федор с ним в следующий раз точно не пойдет. Листья под ногами скрипят, когда на них наступают потрёпанные офисные туфли и тяжёлые берцы. Дазай тянет его по парку и без умолку болтает. Он пинает черную осевшую листву, брезгая взять в руки и кинуть ее в Федора, только это и спасает его от импровизированного листопада. Лезет в выключенный фонтан, идёт по парапету, хватаясь за протянутую руку, чтобы не навернуться. Федор вздыхает и шепотом называет его идиотом, выслушивая очередное «я все слышу», но все же дёргается, когда Дазай запинается и кренится в сторону. – Если ты упадешь, я за тобой не полезу, – предупреждает Федор и сдерживает порыв подхватить Дазая под руки, когда тот легко спрыгивает на землю. – Какая ты бука, – веселое заявление и его снова уносит куда-то. Он шатается из стороны в сторону, как лист, гонимый ветром. Он отрывочно улыбается, оглядываясь через плечо, скрипит туфлями, качаясь на пятках, шарит по карманам, снова подбегает к Федору, показывая последний яркий лист, сгнивший с одной стороны, у черенка, а потом выкидывает его и топчет, возвещая о том, что только что убил осень. И Федору нравится такой Дазай. Уставший, лёгкий и призрачный, исчезающий в куче листьев, прячущийся в лесу голых деревьев. Это лучше, чем пустой и темный отголосок в зеркале, который молча сидит на кухне в четыре утра. Пусть Осаму дольше будет таким. – Федь, у тебя руки холодные. Дазай снова рядом с ним, смотрит на него заинтересованно, блестит черными стекляшками глаз и трогает его ладони. У самого не теплее, но он, кажется, этого даже не замечает. Достоевский безразлично передёргивает плечами, хочет вытянуть руку из хватки, но Дазай подносит ее к лицу и, смотря в глаза, осторожно целует. Федор с интересом наблюдает за ним, чувствуя на покрасневших костяшках горячие покусанные губы. Пахнет листьями, щеки мёрзнут, у Федора подрагивают руки, но он не решается отнять от лица Дазая пальцы. Он смотрит пристально, наблюдает за реакцией, Федор щурится в ответ, изучает его, хочет прочесть мысли. У Осаму красивые глаза, внезапно думает он, удивлённо моргнув от этой мысли. Темные, с привесом в виде сероватых мешков, немного покрасневшие, мутноватые, слабо тлеющие и словно стеклянные. Федор думает, что такие глаза могут быть у засыпающего человека, который знает, что больше никогда не проснется. Федор думает, что ему это нравится. Федор думает, что ему нравится Дазай. Дазай поджимает губы, скрывая улыбку, но оба знают, что это тоже улыбка, просто другая, просто почти не наигранная, почти искренняя. Он отпускает его руку, слегка мотает головой и снова улыбается. Его глаза снова перестают тлеть. Федор почти не разочарованно смотрит на него, поглубже пряча руки в карманы. – Тебе надо носить с собой перчатки, Федь, а то действительно руки как у покойника. И снова этот восхищённо напускной вид жизнерадостного щенка. Любой другой мог бы подумать, что он и правда ведёт себя, как щенок, только ушек и хвостика не хватает, чтобы радостно мотать им. Вот-вот начнет ластиться к рукам и шутливо покусывать пальцы. Вот только если Осаму и станет кусать, то безжалостно оторвет руку. И кому как не Достоевскому это знать. – Именно ты все мои перчатки и теряешь. Дазай громко возмущается, хмурит брови и обвиняет в клевете и провокации. Федор только пожимает плечами: – На правду не обижаются. Через минуту Дазай уже забывает, на что обижался и тянет Федора за локоть, чтобы он двигал ножками. И ведь не скажешь, что из них именно Федор хотел домой. Именно он то и плетется со скоростью черепахи, если судить по замечаниям Дазая. Парк кончается на удивление быстро и вот Дазай уже ловит Федора на светофоре, цепляясь пальцами за ткань кармана. Федор только удивлённо смотрит, не говорит ни слова и хмыкает. Со стороны кажется, что у Дазая есть крылья. Как у чайки, белые, с грязно-черными перьями на концах, словно в краску вляпался. На губах дежурная ухмылка, когда он перепрыгивает через лужу, и тянет Федора на себя, то ли чтобы он не вляпался, то ли чтобы упал. Дазай выглядит.... счастливым? Грустным, чуть-чуть потерянным, с наспех натянутым довольным выражением лица, с пустым взглядом, покусанными губами и красными щеками, но что-то в нем спокойное, непоколебимое. Возможно, Федор всё-таки ошибается. Он не привык ошибаться, но с Дазаем позволял себе это. Как бы то ни было, ему хотелось больше видеть Осаму... таким. Впитать его образ в себя, чтобы он поселился у него в памяти. Растрепанный и шустрый. Потому что Федор знал, что когда они придут домой, когда дверь за ними тихо закроется, когда глаза привыкнут к полумраку пропахшей сгоревшим парафином квартиры, Дазай перестанет быть таким. Он осунется, потускнеет, обессиленно упадет на кухонный стул и, морщась, потрёт виски, слабо улыбнувшись, когда Федор поставит перед ним кружку чая со сколотой ручкой. Потому что Дазай будет несколько часов сидеть на неудобном пластиковом стуле, время от времени сёрбая остывшим чаем, а Федор будет редактировать документы в зале и тихим тоном отвечать на звонки секретаря. Потому что потом Дазай снова нацепит улыбку, выхватит у него ноутбук и заявит, что он хочет любви и ласки, пристроится под боком и включит какой-нибудь фильм. первый, попавшийся в поисковике. А Федор ничего не сможет сказать против, потому что знает, что Дазаю нужны эти два часа на старом просевшем диване. Потому что если Федор не обнимет его, не цокнет и не положит его голову себе на плечо, то Дазай проснётся поздно ночью, выйдет на балкон и не будет спать до утра. Поэтому Федор любит гулять с Дазаем. Он эгоист, но ему нравится видеть, пусть даже не настоящего, но живого Дазая. Не Осаму, уставшего, с мешками под глазами, почти разбитой чашкой, холодными руками и темным взглядом. А Дазая в распахнутом пальто, галантно целующего ручку контролёру в трамвае, пока Федор спешно выскальзывает после поездки зайцем. Возможно, Федор Достоевский эгоист. Но ему так хочется видеть, как Дазай улыбается, пусть даже неискренне. Его настоящая улыбка причиняет только больше боли. Федор любит эту боль, но ее слишком много, он в ней тонет. Он тонет в Осаму, хватается за его руки, но опускается на самое дно. Дымящиеся листья в его глазах душат его, он не может сделать вдох, когда смотрит на них. Он не хочет любить Осаму. Это слишком больно. Даже для него. Возможно, Федор Достоевский эгоист. Но он сделает Осаму чай, оставит его одного и спрячется в работе. Кинет Осаму в одиночку тонуть на кухне, пока сам будет искать неразобранные документы, чтобы не видеть, что происходит. Он трусливо подожмёт хвост и закроет глаза, как закрывает вот уже много месяцев, оставляя Осаму в одиночестве. Но пока Дазай смеётся и тянет его на жёлтый свет, убегая от гудящих машин. До дома ещё десять минут пешком, если кое-кто не заявит, что хочет мороженное, а тогда Федю заставят отдавать деньги и ждать у входа в магазин. Но он вздохнет, достанет несколько купюр и отмахнётся на обещание ему тоже что-нибудь взять, зная, что для него все равно притащат какую-нибудь жвачку или что подешевле, на что мелочи хватит. Возможно, Федор Достоевский эгоист. Возможно, он любит Дазая. Как бы то ни было, он точно уверен в том, что готов стать чайкой, только бы он улыбался. Увидит ли Федор эту улыбку? Будет ли она настоящей? Больно ли будет им обоим? Это не так важно. Чайки, плеск серой воды, тлеющие листья, голые ветки, пахнущий кофе шарф Дазая и хитрые улыбки на развес.