Часть 1
7 ноября 2022 г., 01:25
Они стоят на пороге в квартиру Юнги уже несколько минут, почти не отрываясь друг от друга. Чимин не жалуется — они оба на вкус как смесь белого вина и дешёвого пива, распаленные и краснощёкие в тусклом свете жёлтой лампы над дверью. Пак жмурится сильнее, чтобы свет не бил так сильно в глаза.
— Ты не откроешь?
Юнги отстраняется чуть дальше, чем когда ему просто хотелось перевести дыхание. Он смотрит на Пака со странным прищуром, расфокусированно, несосредоточенно. Руки всё ещё сжимают воротник кожанки, криво натянутой на Пака. Его зрачки медленно плывут от Чиминовых бровей к носу, губам, возвращаются к глазам. Пак не понимает.
— Откроешь?
Мин мотает головой, отводя взгляд на лампу над них головами. Замирает на мгновение. Снова мотает головой.
— Нет, нет. Я не знаю, о чем думал, когда вёл тебя сюда.
Чимин смотрит на него вопросительно, вскинув брови, на пару процентов более трезвый чем минуту назад. Юнги на него так и не переводит глаз, не видит его озадаченности.
— Что-то не так?
Мин в который раз пожимает плечами, наконец смотрит на Пака своим затуманенным, но всё ещё полным желанием взглядом.
— Ты далеко живёшь?
Чимин живёт в паре кварталов.
***
Юнги в тех же драных мятых джинсах и жеваной черной футболке, на том же барном стуле, что и неделю назад, когда они виделись в последний раз. Они познакомились около двух месяцев назад здесь же — никто ни к кому не пытался подкатить, они просто оказались на соседних стульях и с одинаковыми ярко-синими напитками перед собой. Чимин ещё никогда не видел настолько пафосных коктейлей, но в пятницу вечером как-то мало дела то того, что заливать в себя с целью забыть о том, что эта неделя вообще существовала. Пак был первым, кто попробовал этот шедевр алкогольного искусства. Мин — на тот момент ещё горячий незнакомец с сонными глазами — громко усмехнулся, стоило стакану оказаться снова на барной стойке, и своим хриплым, осипшим от долгого дня репетиций голосом, проговорил: — Ты либо привык, либо эта бадяга не так плоха на вкус. Чимин хорошо знал, что такое плохой вкус — и пусть другие понимают это так, как хотят, — но всё равно улыбнулся словам парня, рассматривая его небольшую фигуру, скрытую за мешковатыми голубыми джинсами и огромной белой футболкой. — Проверь сам, если хочешь узнать. Затем было всё остальное — обмен именами и номерами, вино и пиво вместо радужных коктейлей, прогулка до квартиры Пака, его кровать и утро с до смешного глупой яичницей с беконом. Пак хотел в этот раз быть приличнее и дождаться официальных свиданий или чего-то в этом роде, но постоянно меняющийся градус алкоголя и вечно облизывающий свои и без того блестящие от напитков губы Юнги не оставили ему ни малейшего шанса. Юнги снова в мятой одежде и с мягкой, немного робкой улыбкой на губах. Он снова ведет Чимина к своей квартире, снова, как и во время их третьей встречи, просит Пака отвести его к себе. Он смотрит почти умоляюще, уязвленно, заставляя детские искорки мелькать в затуманенных глазах, прося не задавать вопросов и не требовать объясниться. Чимин и не собирался спрашивать, ибо его больше интересовали губы на собственной шее и рука, давно скользнувшая ниже поясницы. В Миновых движениях нет страсти — её между ними никогда не было. В них лишь осторожность и трепетность, такие чуждые Паку, незнакомые почти, особенно со стороны человека, с которым он знаком так недавно. И от этого отношения, от этих движений Пака ведёт куда больше, чем от самых бесстыжих слов, что ему доводилось слышать, или от навыков самых опытных любовников, что у него были до этого. Как хорошо, что Чимин живёт в паре кварталов.***
Юнги зовёт кто-то из коллег на закрытую вечеринку где-то в самом оживлённом районе города. Чимин почему-то оказывается рядом с ним, когда они заходят в незнакомый ему клуб, почти грубо кинув охраннику со списком «Мин Юнги и его плюс один». Им ставят штампы на запястья, пропускают вовнутрь, где уже даже у входа музыка грохочет с такой силой, что кажется, что диджей хочет их всех оглушить, а не помочь провести время с весельем. Чимин льнёт ближе к Мину, боясь отпустить его руку и потеряться в толпе. Юнги здоровается почти с каждым вторым, пожимает им руки своей свободной, улыбается, пытается вести короткие и ничего не значащие разговоры. Чимина не представляет. Пак просто стоит рядом, всё так же крепко держа ладонь Мина в своей, сжимает её время от времени, когда пугается очередного чересчур громкого звука, доносящегося из колонок, что, кажется, окружают их со всех сторон. Юнги сжимает его руку так же крепко в ответ. Безмолвно просит подождать, потерпеть. И почему-то Чимину становится так же спокойно, как и в темноте собственной квартиры, когда Юнги оказывается рядом. В пятницу ему теперь всегда спокойно. Пак не уверен, что хочет пить что-то крепче коктейлей, в которых девяносто процентов — это сок или газировка. Он давно не заказывал себе что-то подобное. Они с Юнги обычно берут вино — так странно для бара, но им всё равно, — просят к нему обычные чайные кружки, и это происходит так часто, что никто из команды барменов давно не удивляется подобным просьбам. Чимин всегда любил пить вино вот так — из чашек со странными рисунками, вроде достопримечательностей посещенных им городов или глупых подбадривающих фраз, на которые утром никто никогда не обращает внимания. В клубе, в котором они сейчас оказались, такой роскоши себе не позволить — здесь даже пиво пьют из высоких пивных бокалов или кружек, а не бутылок и банок. У многих девушек в руках мартинки с оливками на дне, а на барной стойке стоит столько пустых рюмок, сколько у Чимина нет волосков на всём теле. Ему нравится атмосфера вокруг, нравится ярко-розовый свет, что заливает в данный момент помещение, нравится, как легко меняет прожектор свой цвет, но он не может отделаться от мысли, что дома с Юнги под боком было бы куда лучше. Комфортнее. — Зачем ты меня позвал сюда? Они находят более-менее тихое место, где не нужно кричать прямо на ухо, чтобы собеседник смог разобрать твои слова, и, не теряя ни минуты, устраиваются за небольшим столиком друг напротив друга. Юнги выглядит таким же сонным и уставшим, как и во все те дни, когда они виделись в «их» баре — он только по утрам субботы выглядит до конца проснувшимся, не валящимся с ног. Всё таким же измученным, уставшим, но не сонным. — Сегодня пятница, — пожимает плечами Юнги. — Не хотел пропускать нашу встречу. Чимина чистосердечное радует, удивляет немного. То, с какой лёгкостью Мин сказал это, с какой лёгкостью посмотрел в глаза при этом, то, насколько честным и ничуть не стеснённым при этом казался. Пак и сам готов признать, что расстроился бы, останься он в баре без Юнги — это стало частью его еженедельного расписания, наверное, даже единственной, которую по утрам не хотелось бы вычеркнуть из плана, так и не приступив к исполнению. И дело было даже не в выработанной привычке, не в самом сексе — он с технической точки зрения не был хуже или лучше того, что у Чимина было раньше. Дело было в самой атмосфере этих вечеров, от которой не хотелось отказываться даже на одну неделю. Было что-то в самом Юнги, в его грубой джинсовой ткани и мятых клетчатых рубашках, футболках, той самой кожанке, которая до сих пор висела в прихожей Пака. Они никогда не приходили в бар по договорённости, не созванивались, не списывались в течение недели. Они никогда не обсуждали выработавшийся у них график встреч. Но Чимину приятно, что Юнги тоже видит это как что-то запланированное, встроенное в его время, а не как нечто спонтанное, случайное. Во второй раз Пак посчитал это совпадением. Как и в третий, наверное. Возможно, четвертый. Но теперь это больше и больше казалось закономерностью. На столе перед ними стоят два бокала яркого на вид цвета — кто-то из знакомых Мина принёс их, пока они сидели в тишине и думали каждый о своём. Чимин рассматривал кольца на руках Юнги, что расположились на столе между ними, а Мин — лицо Пака, его волосы, в лучах прожектора меняющие цвета каждые несколько секунд. — Это какой цвет? — Наверняка синий, — Чимин почему-то хихикает, даже не уверенный, что Юнги вспомнит, о чём он говорит, — Мин, скорее всего, к моменту, когда им принесли напиток в их первую встречу, был уже не совсем трезвым, и не помнит, с чего всё началось. Пак поднимает взгляд на него — глаза того непривычно ясные, блестящие, всё видящие. Смотрят пронзительно, почти грозно, но всё ещё с присущей только Мину аккуратностью. Чимин боится называть это нежностью. — На вкус та штука, кстати, была не так плоха. Или Юнги всё-таки помнит. — И послевкусие тоже нормальное. Чимин знает, что иногда его шутки или флирт могут быть слишком тонкими, слишком неуловимыми, и Юнги никогда не показывал, что понимает, о чём речь, особенно, когда комментарии Пака заходили за черту подростковых подкатов. Они оба много лет назад перешли черту того возраста, но Чимин давно смирился с тем, что многим либо некомфортно от таких фраз, либо они их не понимают. Пак с Мином знакомы уже больше двух месяцев в сумме и спали друг с другом с десяток раз, но Чимин всё ещё не знает, нормально ли с Юнги шутить о сексе или нет. Но он всё равно продолжает. Они об этом — о том, что между ними происходит по ночам с пятницы на субботу, — никогда не говорят. — Да, нормальное, — кивает так, будто понимает. И, если Чимин будет до конца честным, нормальное — это слабо сказано. Они пьют свои коктейли из бокалов с причудливо изгибающимися ножками без каких-либо разговоров — Чимин пытается вслушиваться в слова громко играющей песни, но безуспешно — он не может разобрать даже того, на каком языке эта композиция. Спустя десять минут и столько же неудачных попыток понять хотя бы одно слово, Юнги наконец-то читает его мысли: — Это новый альбом брата моего коллеги, который пригласил меня сюда, — он двигает свой стул ближе к столу, заодно и к Паку, оказываясь уже не прямо напротив него, а перпендикулярно развёрнутым — Чимин легко может положить свою руку на колено Мина, но пока сдерживает этот порыв. — Он не то чтобы очень популярен, но в определённых кругах его имя о многом говорит. — А ты как с этим связан? Чимин мало что знает о жизни Юнги. О прошлом, о настоящем. О желаниях на будущее. Они разговаривают, много разговаривают — в баре вечером до первого поцелуя, утром субботы за завтраком, что иногда переходит во вторую половину дня и обед. Но их разговоры всегда отвлеченные, всегда мало отражают реальное положение дел, их черты характера, отношения, связи с другими. Работу, мечты, прошлые стремления, победы и поражения. Он имеет очень смутное представление о работе Мина — что-то связанное со съёмками, камерами или фотоаппаратами, объективами. Клипы, фото, кино, блоггинг — Чимин не имеет ни малейшего понятия, с чем из этого Юнги имеет дело каждый день. — Я когда-то давно режиссировал его клип, — он делает небольшой глоток из бокала и отставляет его достаточно далеко. Наверное, больше не хочет. — В этот раз это делал сам Сухёк, я только немного с раскадровкой помог. Вот он и позвал. Чимин с пониманием кивает, делает последний большой глоток и тоже отставляет его в сторону, только пустой. Он смотрит на Юнги выжидающе, пока тот оглядывает помещение, будто стараясь выцепить кого-то из толпы. Или избегая взгляда Чимина. Пак пока не научился читать действия Юнги. Совсем не научился. — Пойдём ко мне? Он ещё никогда не был таким трезвым спустя больше чем сорок минут в присутствии Юнги. Сам Мин, судя по содержимому его бокала, должен был всё ещё оставаться как стёклышко. Но Пак не хочет отказываться. Он знает, что они в конце концов окажутся в его собственной квартире, что надоедливый желтый свет над дверью в квартиру Юнги будет резать ему глаза, но он хочет оказаться в этих осторожных руках, что не просто дополняли атмосферу их пятницы — они ей были. Как хорошо, что Чимин живёт в паре кварталов.***
В трезвых движениях губ Юнги совсем нет отличий от слегка пьяных — размеренно быстрые, мягкие, даже покусывания кажутся скорее актом защиты, нежели нападения. Это мало похоже на слащаво-милую прелюдию, которую так любил разыгрывать Чиминов дофига романтичный бывший — в его прикосновениях и поцелуях всегда было много переигранных эмоций, от которых Пака просто тошнило. Бывший в конце концов просто назвал его нимфоманом, которому всегда хочется пожёстче и побольше, сказал, что ему плевать на связь с человеком во время соития. И, возможно, Чимин действительно немного проще относился к сексу в целом — он редко видел в нём что-то сакральное — но он никогда не считал, что в сексе нет ничего кроме простого физического контакта с другим телом. Пак не любил разбрасываться такими словами, как «душа», «духовная связь», но он знал, что с определёнными людьми чувства тоже могут быть особенными, когда они на одной волне. Так что чисто с технической стороны секс с Юнги не был лучше или хуже, чем с другими его партнёрами, но эмоционально он чувствовал себя наиболее защищенно, спокойно, уравновешенно именно с Мином. Ему не хотелось больше разнообразия, больше действия, страсти, скорости, продолжительности, чем Юнги ему давал. Он оставался более, чем удовлетворённым на всю оставшуюся неделю. Это касалось не только интимных отношений. Противный жёлтый свет всё так же, как и неделю назад, светит Паку в глаза, когда он немного отрывается и смотрит на порозовевшее лицо Мина перед собой. От его мятой фланелевой рубашки пахнет порошком и кондиционером, и Чимин в который раз запрещает себе задавать вопросы — это не его дело. Его сюда пока не приглашали. Он не любит стучать без разрешения. Он снова вспоминает о том, что они оба трезвые, но было бы странно чувствовать себя неловко или не на своём месте — они столько раз просыпались в одной кровати совсем без одежды, со скомканным в ногах одеялом, в обнимку, что ничего из этого не казалось чем-то новым. С другой стороны, почему-то именно сегодня всё казалось иным. Возможно, виной тому не привычный бар, а непонятный клуб в нескольких остановках автобуса. Юнги осторожно прикасается губами к уголку еле заметной улыбки Чимина. Отстраняется, откидывается спиной о дверь. Ждёт. Пак не знает, чего он ждёт, но всё равно пытается. Совсем как в первый, совсем как во все остальные разы. — Ты не откроешь? Мин из переднего кармана рубашки достает маленький ключ без брелка и отпирает дверь. — Ты никогда не спрашивал, почему я не пускаю и мы всегда оказываемся у тебя. Чимин оглядывает прихожую, залитую мягким светом почти перегоревшей лампочки на стене. В комнате нет ничего необычного. Они заходят в гостиную: на диване Чимин видит большую кучу мятого белья. На кресле лежит несколько смятых футболок. Одну из них Пак помнит — в ней Юнги был в баре две или три недели назад, – запомнил надпись. — Ты никогда не спрашивал, почему моя одежда всегда такая мятая. И вот Чимина пригласили, позволили задать вопрос, но он по-прежнему не хочет этого делать. Не потому, что ему не интересно и не потому, что этого не его дело. Он просто не хочет быть причиной, по которой Юнги чувствовал бы свою обязанность объясняться. — Мне никогда ни то, ни другое не доставляло неудобства. У меня не было необходимости задавать эти вопросы. — Даже когда я развернул нас в бог знает какой раз? Пак в подтверждение кивает. Садится на пустой край дивана и разбирает кучу чистых вещей, явно пахнущих кондиционером, что уже давно стал знакомым. — Я живу в паре кварталов. Между нами не происходит ничего такого, что не дало бы мне придержать своё при себе лишние десять минут. — Лицо Юнги искривляется в каком-то грустном, отчаянном выражении. Чимин настолько не боится быть честным с Мином, что даже забывает о том, что слова нужно подбирать немного лучше. — Я имею в виду. Я не знаю, как объяснить, Юнги, честно, не знаю. Просто мне правда несложно немного притормозить, подождать. Это то, чего я бы подождал и час, и два, и целый день? Я имею в виду, какая бы у тебя ни была на то причина, это не моё дело до тех пор, пока ты сам так не решишь. Лицо Мина из отчаянно грустного снова становится нейтральным. И затем, неожиданно для Чимина, он горько усмехается. — Всех бесило то, что я приводил их сюда, а в конце концов просился к ним. Уже на второй раз спрашивали: «А может лучше сразу ко мне?». Не давали шанса попробовать открыть дверь. Чимин знает, что Юнги пытается этим сказать. Не давали шанса попробовать довериться. Задавали неудобные вопросы до того момента, когда их можно было задать. И проблема не в вопросах, а в требовании ответов. Почему ты так себя ведешь, Мин Юнги? Неужели ты не видишь, что мне хочется поскорее перейти к кульминации вечера? Чимин никогда не думал об этом в подобном ключе. Даже сейчас, после того как они наконец-то зашли в квартиру, прервав сеанс поцелуев, он больше заинтересован в том, чтобы просто провести время рядом с Мином, независимо от того, чем именно они будут заниматься. Он всё равно будет чувствовать примерно одни и те же эмоции. — Мне всё равно, Юнги, каких скелетов ты прячешь в шкафу, почему не пускаешь людей в квартиру и почему твоя одежда всегда мятая. Если ты этого захочешь — это будет иметь для меня значение, если не захочешь — я не спрошу. Если захочешь — я разложу вещи по полкам и выглажу их все, если нет — оставлю всё так, как есть, и сделаю всё, чтобы тебе не было некомфортно из-за того, что я это видел. Мин смотрит на него с опаской, осторожностью, так, как никогда не смотрел. Чимин чувствует себя инопланетянином, говорящим на чужом, неродном Юнги языке, боится, что снова сказал что-то не так. Он не знает, как донести до него мысль о том, что личное может оставаться личным до тех пор, пока Мин не почувствует себя как-то иначе. Не знает, как объяснить, что что бы ни скрывалось за закрытыми дверьми, он всё это примет с распростёртыми объятиями. Мин заставляет его чувствовать себя в безопасности, самим собой, без лишних улыбок и без попыток не пустить шутку, которая будет чересчур. Его вело от Юнги уже в первую встречу. Его до сих пор ведёт от него. Глупые складки на одежде мало что изменят. Несколько лишних пройденных кварталов тоже. — У меня в детстве сгорел дом. Из-за утюга. Никто не погиб, но, когда я стал жить один, это оказалось проблемой. Это даже не скелет в шкафу, это просто детская травма. Чимин внимательно слушает. — Я сначала подумал, что это на одну ночь, тогда, в первый раз, но потом мы снова встретились у барной стойки. Я знал, что ты ходишь в этот бар, но ты всегда сидел за столиком. Я даже не думал, что ты услышишь мой комментарий, но, видимо, сказал слишком громко. И потом ты ни разу не отказался идти ко мне, хотя, думаю, знал, что всё закончится тем же самым. И сегодня согласился пойти в клуб, не сказал ничего странного, когда я позвонил, хотя мы никогда не звонили и не писали друг другу. И с тобой так хорошо, так комфортно, иногда не по себе оттого, насколько не неловко оставаться у тебя в субботу по полдня, просто разговаривать о чём-то или молча смотреть фильмы. Ты будто был создан для того, чтобы я тебе доверял. Пак смотрит на него с собравшейся влагой в глазах, потому что понимает — ему так хорошо от услышанных слов, и они нисколько его не смущают. У него на коленках уже стопка сложенных джинсов и толстовок, футболок и нижнего белья. Ему не хочется задавать вопрос, почему Юнги решил всё это ему рассказать. Ему хочется только поблагодарить Мина за то, что правильно его понял, правильно прочитал все его эмоции за последние прошедшие месяцы и за сегодня. Чимин, наверное, для многих до конца жизни останется закрытой книгой. Ни у кого раньше не получалось прочитать её даже с его помощью. Все всегда будто смотрели только на обложку, на несколько секунд открывали рандомную страницу и закрывали, считая, что этого хватит, чтобы что-то запомнить и осознать. Всегда задавали неправильные вопросы по содержанию, делали неверные выводы, потому что не удосуживались дочитать главу до конца. Юнги же, кажется, даже читать ничего не нужно, будто он и так знает, что внутри написано. — Мне дальше складывать или мы чем-то другим займёмся? Мин ярко, облегчённо смеётся и уходит на кухню за кружками с кактусами и бутылкой вина. Хорошо, что Чимин через какое-то время будет жить ближе, чем в паре кварталов.
