Mechanical heart

      По стенам раскатом прошёлся металлический лязг, бьющий по нервам, а где-то позади вздрагивает Нахида, прижимая к себе немного подрагивающие руки.       Кадзуха судорожно выдыхает, отчаянно смотря в сторону арены. Там, вдали, среди многочисленных залов и коридоров, пряталась механическая кукла, грозящаяся устроить вторую войну Архонтов. Там, внутри неё, был Скарамучча. Скарамучча, с которым они виделись лишь однажды, в Инадзуме. Скарамучча, который испытывал тихо тлеющую ненависть к клану Каэдэхара. Скарамучча, который однажды открыл Кадзухе душу, а после исчез, оставив после себя запах озона.       И вот Предвестник здесь. Захлебнувшийся в своей гордости, отчаявшийся, самоуверенный — кукла, получившая сердце Бога. Кукла, возомнившая себя Архонтом. И на эту битву его повёл Итер, думая, что Кадзуха сможет помочь. Не со стороны чувств, нет, — со стороны мастерства меча.       Об их связи не знал никто. Она была тайной, чуть ли не запрещённой. Тёмной и больно́й, натягивающей нервы до предела, и жгучей, как самый острый перец Ли Юэ. Эту связь они держали под завесой тайны до последнего, пока Каэдэхара однажды утром не проснулся, заметив холодную постель рядом.       Тогда он видел Скарамуччу в последний раз. Провожал взглядом одинокий корабль, отчаливающий от берега Инадзумы, и глотал слёзы, чувствуя, как потоки ветра срывают хрустальные капли, унося их в солёное море, подёрнутое предрассветным туманом.       И вот Итер, странствующий по Тейвату, нашёл самурая в Ли Юэ спустя несколько месяцев после того злополучного утра. Времени у него не было для объяснения собственной нервозности, и Кадзуха выделил для себя лишь два слова: Сказитель и опасность. И было несложно сопоставить два плюс два, чтобы сорваться вместе с путешественником в далёкий путь до Сумеру. Чтобы пройти через длинные коридоры Храма Сурастаны в сторону зала, скрывающего за своими дверями затаившуюся опасность.       Самураю так отчаянно хотелось спасти Скарамуччу от всеобъятной темноты, что не заметил, как темноволосый утонул в ней окончательно, ища смысл своей жизни.       Тихие шаги, эхом разносящиеся по залу, сбивчивое нервное дыхание. Тихий лязг доставаемой из ножен катаны и крепко сжатые на эфесе пальцы. — Значит, вы пришли, — голос Скарамуччи ещё не искажён механизмом, но он всё равно звучит неправильно, чуждо. И это наносит ножевое по сердцу, заставляя Кадзуху сжать губы, и мелко вздрогнуть, когда столь холодный, но любимый когда-то взгляд, безразлично касается алой радужки самурая, даже не задержавшись хотя бы на пару секунд, — тогда не будем терять время и начнём сейчас же.       Шлем робота закрывается, пряча за своими металлическими пластинами Предвестника, а тяжёлые руки механизма поднимаются, готовясь атаковать. Назад дороги больше нет.       Вдох. Выдох. Рывок.       Итер бьёт первым. На кафельный пол арены опускается механическая тяжёлая ладонь, из-под которой вырываются языки электричества, разряжающие воздух. Вот мимо свистит ветер, рвущий своими острыми потоками ткань одежды, а вот щеку ласкают острые осколки льда, оставляя после себя кровоточащие ранки.       Раздаётся лязг мечей, элементы анемо и дендро бьют по Лжебогу, распаляя его лишь сильнее, очередной удар механических рук по полу — и арена осыпается, тяжёлыми камнями падая вниз. Где-то в гуще строительной пыли кричит Паймон, пытаясь вытащить Итера из-под обломков, и Кадзуха бы ей помог, только вот времени у него на это нет совершенно. Где-то совсем рядом с головой раздаётся треск и в то место, где были пару секунд назад белоснежные волосы Каэдэхары, ударяет молния.       Инадзумец кашляет, успев увернуться. Держится за грудную клетку ладонью, поднимает взгляд на огромное существо перед собой, слыша, как крутятся огромные шестерни внутри массивной машины, и встаёт на ноги, сдержанно выдыхая. Оглядывается, убеждаясь в том, что с Итером всё в порядке, стирает резким движением ладони кровь с губ, которые успел разбить при падении на пол, и бросается вперёд. Уворачивается от рук, уворачивается от попыток робота его растоптать, но не успевает увернуться от последующего удара — самурай ловит спиной очередной разряд тока и отлетает на другую сторону арены, заходясь в кровавом кашле.       Между лопаток теперь цветёт ветвистое, иссиня-фиолетовое, почти чёрное, дерево, заботливо оставленное на память языками электричества. И это дерево будет слишком долго напоминать о том, кто подобрался слишком близко и стал слишком дорог сердцу. О том, кто отвернулся, покинув самурая, и о том, кто потерял себя в жажде обрести смысл жизни.       Жаль, что Скарамучча так и не обрёл смысла в чём-то другом.       Где-то кричит путешественник. Вспышки озаряют зал, что-то взрывается, сыпется бетонная крошка с потолка. Кадзуха вновь закашливается, сплёвывая сгустки крови на пол, поднимается кое-как и поворачивается было назад, чтобы вновь ринуться в бой, только вот уже слишком поздно. Робот встаёт на колени, а маска открылась, обнажая всем Скарамуччу, его ухмылку и безумный взгляд. И Каэдэхара сразу же притягивается ближе на золотой нити, забыв о тянущей боли во всём теле, опускается перед темноволосым на колени, обхватывая ладонями тёплое лицо, но на свои отчаянные действия лишь получает резкий разряд тока и тихий рык: — Не прикасайся ко мне.       В какой момент Предвестник стал так к нему относиться? В какой момент его острый взгляд и мягкие, смешанные с физической болью, касания, сменились ненавистью? Кажется, именно в тот, когда однажды Каэдэхара, задыхаясь в чужих руках, в страхе оттолкнул от себя Скарамуччу, крупно дрожа.       Тогда между ними что-то треснуло, оставляя зияющую пустоту. — Скара, прошу, остановись, — тихие слова доносятся лишь до упомянутого, боясь быть услышанными посторонними, — перестань. Давай вернёмся домой и... — Нет, — темноволосый говорит резко, чуть ли не скалясь, дёргается вперёд и приближается к лицу Каэдэхары, смотря в кровавые рубины, — я не вернусь. У меня нет дома и нет тех, к кому возвращаться. Я убью тебя вместе с путешественником, я...       Прерывается, видя соль на бледных, испачканных пылью, щеках. И теряется, не понимая, почему в чужих глазах так отчётливо читается боль. Почему Кадзуха так отчаянно хватается за тонкие кисти Предвестника, почему тянется к его лицу. Оттого и отталкивает его от себя слабо, отчего-то не желая навредить, вопреки своим же словам. И этот слабый толчок обращается против него же ядовитым страхом — потому что Каэдэхара падает назад, срываясь с края.       Мелькают багряные одежды, изрисованные кленовым узором, слышится глухой стук тела, платиновые волосы рассыпаются по полу, а с потрескавшихся израненных губ самурая срывается хрип, перебиваемый очередным болезненным кровавым кашлем. — Кадзуха, — тихий шёпот тонет в громких словах дендро Архонта. И вокруг всё заливает зеленоватым светом, от которого режет глаза, этот свет забирается в лёгкие, выжигает их своей мягкостью и заставляет скалиться, готовясь к следующей битве.       А потом всё как в тумане.       Алые глаза Каэдэхары со страхом наблюдают за тем, как Нахида, подлетев ближе к механической голове, достаёт сердце Бога, вытянув маленькую ладонь. Собственное же сердце болезненно сжимается, когда до ушей сквозь звон доносятся отчаянные крики Предвестника, а руки трясутся от звука рвущихся трубок, вставленных в спину механической куклы. И это заставляет юношу с усилием встать с пола, бежать вперёд, превозмогая боль. Он не обращает внимания на окрикнувшего его путешественника, не смотрит на дендро Архонта, что пыталась его остановить, — забывает о всех и обо всём, ведь в голове отчаянно стучит лишь одна мысль: успеть. Успеть поймать, не дать упасть, подаваясь навстречу безжизненно падающему Предвестнику. И руки ловят худое поломанное тело, пока колени ударяются с силой о кафель. Радужка, подёрнутая дымкой боли, смотрит на потухшие иссиня-чёрные, цвета дерева на его спине, глаза, смотрит на бледное, безжизненное кукольное лицо, а ладони бережно прижимают к себе Странника, пытаясь ощутить в нём тепло трепыхающейся жизни.       Только эта кукла не издаёт никаких звуков, словно утратив свою способность функционировать. Из собственного горла рвётся болезненный хрип, пока худые плечи спихивают с себя ладонь путешественника, пока Странника поднимают на руки и несут на выход из зала, не давая Нахиде его забрать.       Он отвезёт Скарамуччу в Инадзуму. Отвезёт домой, спрятав от посторонних глаз, вылечит его, починит. Если понадобится, то даже отдаст собственное сердце, и всё ради того, чтобы Предвестник жил. Чтобы он обрёл смысл жить, даже если не нашёл этот смысл в Кадзухе, что так отчаянно старался давать Скарамучче всё, что только может.       Самурая никто не останавливает. Лишь провожают взглядом худую спину, позволяя тому скрыться за двойными дверями вместе со Странником на руках. Скрыться, оставив после себя лишь запах озона и истлевших листьев, впитавших в себя не только свою, но и чужую боль.       Он больше не может потерять дорогого себе человека. И не даст этому случиться вновь, отчаянно цепляясь за любую возможность чужого спасения.       По стенам больше не бежит разрядами лязг механической куклы. И не чувствуется в воздухе страх, смешанный с чужим желанием вновь спасти вся и всех. Ведь хрупкое тело, что так бережно прижимали к себе худые руки, погружено в крепкий сон, пряча за ресницами красивые глаза, что так долго были наполнены болью. И этот сон исчезнет лишь однажды, оставляя после себя лишь лёгкое ощущение кошмара, растворившегося в тёплых касаниях забинтованных пальцев и мягкой улыбке, после которой слышится тихое: — Ты больше никогда не будешь одинок, Скара.