Не словами, так делом

      Даня, честно, вообще не хотел этим вечером делать что-то, что более энергозатратно, чем лежать и изредка перебрасываться с Сережей парой слов лишь для того, чтобы обсудить происходящее на экране ноутбука. День выдался слишком напряженным, да и документации за последний месяц больше, чем за три, а эти бумажки выматывают не хуже физического труда. В принципе, все шло достаточно хорошо: Даня полулежал на кровати, держа на коленях ноутбук с уже включенным шоу с Первого канала, и пользовался шансом прикрыть уставшие от постоянной писанины и вечного чтения глаза. Чтобы хороший вечер стал замечательным, нужно было лишь дождаться Сережу из душа и попросить его сделать кофе, а потом уснуть к концу выпуска и утром распрашивать, чем же в итоге все закончилось. Сережа всегда выпуски досматривал до конца лишь для того, чтобы утром рассказать Дане, кто с кем подрался и кто чей отец.       Даня не открывает глаз, когда слышит, как Сережа шлепает босыми ногами по линолеуму, и лишь приподнимает руку, обозначая, что не спит, когда Сережа останавливается у кровати. А вот когда Татищев убирает с его колен ноутбук, Даня напрягается, но не успевает и слова сказать.       Потому что Сережа, не говоря ни слова, перекидывает одну ногу через Данины бедра, одной рукой хватаясь за его плечо, а другой – опираясь о постель возле напряженного колена. Абсолютно ничего, помимо огромной растянутой футболки, повидавшей жизнь, на нем не было, как не было и капельки стеснения в черных глазах. Лишь твердая холодная уверенность в собственных действиях, лишь яркое и предельно однозначное желание. Мокрые волосы липли ко лбу и спадали на глаза, из-за чего парень был вынужден время от времени зачесывать их назад, как липла к влажной груди и ткань футболки. — Ты чего? — Даня пытается звучать твердо, но голос предательски сбивается, когда Сережа плавно качает бедрами вперед — Шампуня, что ли, нанюхался? — Помолчи, пожалуйста, — отвечает Сережа полушепотом, быстро скользя взглядом по ошарашенному лицу Московского — Выглядишь, как девственник, вот честно.       Даня не то что не успевает возмутиться, он даже не осознает под таким неожиданным напором, что должен это сделать. А Сережа лишь пользуется ситуацией, врезаясь в Данины губы крайне требовательным поцелуем, через который передает все свои желания, будто по волнам радио. Даня бы рад уловить каждое, но дыхание уже давно сбилось и собственная лень и усталость как-то забылись. Все мысли вдруг сконцентрировались вокруг Сережи и его непреднамеренных движений бедрами. Да и не только мысли, кровь, словно нагреваясь, тоже спешит вниз, оттекая от мозга и оставляя за главных лишь инстинкты и желания. И сейчас они требуют лишь одного – поддаться и действовать по продиктованным через поцелуй правилам.       Даня опускает руки на оголенные белые бедра, чувствуя собственную власть и безнаказанность, хоть краем сознания и понимает, что чувствует их лишь до той поры, пока Сережа дает такую возможность. Кончиками пальцев скользит вверх, посылая по тонкой коже табун мурашек и, раз Сережа не хочет медлить и нежничать, бесцеремонно обхватывает пальцами чужой член. Сережа разрывает поцелуй лишь для того, чтобы сбивчиво выдохнуть Дане прямо в губы и улыбнуться. Знает ведь, как эти улыбки Даню с ума сводят, и нагло пользуется этим в своих целях. Сережа вообще в последнее время невыносимо наглеет, но за подобные выходки Даня готов простить даже любимую испорченную кастрюлю и свои нервные клетки. Потому что Сережа, невольно толкаясь Дане в кулак, и сам выбивает из Московского рваные вздохи.       Даня сжимает пальцы чуть сильнее где-то под головкой и большим обводит вокруг, не обращая внимания на мешающуюся ткань футболки. Она даже не мешает толком, наоборот, обычный элемент одежды сейчас выглядит откровенно и как-то вызывающе, растянутый вырез открывает вид на выпирающие ключицы и чуть приоткрывает плечо, заставляя Даню раз за разом облизывать и без того влажные после поцелуя губы. Что нашло на Татищева – загадка на уровне глобального потепления, но Даня обещает себе разобраться с этим когда угодно позже, а не сейчас. Сережа нажимает ладонью Дане на грудь и наклоняется, касаясь губами его шеи, не стесняясь прихватывать тонкую кожу зубами и оставлять на ней стремительно наливающиеся фиолетовым отметины. Видимо, вопрос о том, как Дане выходить в люди, не волнует никого.       Даня, пытаясь открыть Сереже как можно больше пространства, не замечает его махинаций и вздрагивает, когда на грудь приземляется пачка презервативов и тюбик смазки. А Сережа заглядывает Московскому прямо в глаза, горящим бегающим взглядом почти крича «действуй». И Даня действует, помогает Сереже перебраться со своих бедер на живот и приспускает домашние штаны вместе с нижним бельем. Смазки на пальцы выдавливает не слишком много и в Сережу вводит сразу два, проверяя, и вскидывает брови в приятном удивлении, когда они входят без особого сопротивления. А Сережа лишь наклоняется ближе, опираясь локтями по обе стороны от Даниной головы, и прикрывает глаза, глубоко дыша через нос. Даня уже раз в десятый обещает себе разобраться в голове Татищева, чего бы ему это не стоило.       Даня чуть пачкает в смазке и вводит третий палец, на несколько секунд отворачиваясь, когда Сережа еле заметно вздрагивает. Кто-то другой, может, и не заметил бы, только вот Даня Татищева знает слишком хорошо. И этот взгляд, означающий «Продолжай, сука» тоже знает, поэтому и проталкивает пальцы чуть глубже, прокручивая запястье по мере возможности. И Сережа выдыхает уже через приоткрытые губы, когда Даня находит небольшое уплотнение. Как же ему нравится Сережина эмоциональность и чувствительность нервных окончаний. Именно этот дуэт позволяет сейчас видеть над собой дрожащего Сережу и осознавать, что больше не перед кем Татищев таким не был. — Не тяни кота за яйца, — сбивчиво шепчет Сережа и, поджимая губы, невольно качает бедрами навстречу Даниным пальцам — Блять, Московский. — Можно было бы и повежливее, — с придыханием усмехается Даня и открывает рот, чтобы сказать что-то еще.       Но Сережа открывает горящие глаза, блеск которых Даня готов наблюдать сутками, и скользит по сухим губам кончиком языка. Он не двигается, взглядом скользя ниже по Даниному лицу, и Даня перестает двигать рукой тоже, лишь чуть сильнее сжимает свободной белое бедро, оставляя на коже красные пятна. Сережа голову склоняет ниже, мажет своими губами по Даниным легким движением, будто подросток, и отстраняется лишь на какие-то жалкие пару сантиметров, не больше. Дышит глубоко, глядя Дане прямо в глаза, а тот и не пытается отвести взгляда, полностью отдаваясь ощущению, будто за пределами этой кромешной черноты, за которой не видно зрачков, нет никакого другого мира. — Пожалуйста, — шепчет Сережа прямо в губы — Блять, сделай, сука, хоть что-то.       Дане кажется, будто он не имеет права перечить или отказать, поэтому пальцы послушно вытаскивает и дрожащими руками хватает презерватив. Открывать его приходится зубами, а надевать – вслепую, как и лить на член дешевую смазку, но Даня, глядя на то, как Сережа выпрямляется и с несвойственной для него изящностью зачесывает волосы назад, справляется в рекордно короткие сроки. Сережа каких-то особых знаков не ждет, сам чуть отклоняется назад и, помогая себе рукой, садится резко и до основания, снова вздрагивая и крепко закрывая глаза. А у Дани весь воздух из легких выбывает и едва не звездочки из глаз летят, он ладонь к Сережиному бедру будто приклеил, лишь иногда сжимает сильнее и царапает короткими ногтями. А второй рукой, с раздражением отбрасывая полы футболки, обхватывает Сережин член. Он не осторожничает, сразу делает намертво быстрых и резких движений вверх-вниз, с точностью да наоборот подстраиваясь под ритм Татищева. Сережа приподнимается, одной рукой опираясь о постели позади себя, а другой – о Данину грудь, и Московский опускает запястье. Сережа опускается до самого конца, выпуская голос на выдохе, и Даня ведет пальцами вверх, на секунду надавливая на головку ладонью.       Сережа замирает лишь на долю секунды, сбивается, но потом возвращается к своему темпу, только теперь еще и чуть качает бедрами, как бы рисуя восьмерку. Даня тоже запястьем крутить начинает то вправо, то влево, уже не отличая свое дыхание от Сережиного, хотя в этом и нет нужды. Они давно дышат в унисон, и если перестанет один, то второй задохнется следом. И Сережа через какое-то время замирает, задерживая дыхание и почти до завтра напрягаясь всем телом, сжимается вокруг Дани и изливается в его ладонь. Дает себе пару секунд, чтобы хотя бы на четверть вернуться в реальность, и делает еще несколько незамысловатых движений, доводя до пика и Даню. И каждый, сука, раз ярче предыдущего, каждый раз Сережа придумывает что-то невероятное, от чего Даня дрожит не только телом. — Сейчас вернусь, — шепчет Даня, снимая презерватив, когда Сережа сваливается с него на кровать, прячась лицом в подушке — Не засыпай.       Сережа в ответ мычит что-то неразборчивое, но Даня в этот момент уже выходит из комнаты, на ватных ногах направляясь к мусорному ведру на кухне. Выкидывает презерватив и, забрав из ящика новую упаковку влажных салфеток, возвращается в тот момент, когда Сережа уже падает обратно на кровать, натягивая нижнее белье. На Даню смотрит лишь мельком, возвращая себе уже привычную неуклюжесть и легкую резкость движений. И ничего не остается от того изгиба спины и томного, откровенно пошлого взгляда, от которого Московскому так быстро и приятно сносит крышу. — Что это было? — спрашивает Даня, ложась рядом, и Сережа лишь пожимает плечами, не оборачиваясь — Серьезно. Я, конечно, не против, но с эффектом неожиданности ты перестарался. — В этом и был план, — лениво улыбается Сережа — Люблю, знаешь ли, когда ты удивляешься не только из-за того, как я еще не разнес тебе квартиру. — С тобой только в удивлении и жить, — усмехается Даня и поджимает губы как-то задумчиво, отводя взгляд к потолку — Ты ж послезавтра уедешь. Я приеду к тебе через неделю. — А я люблю тебя.       Эти слова друг другу они говорят катастрофически редко, и без них все понятно. Но Даня, улыбаясь и чувствуя, как Сережа находит его ладонь и перелетает их пальцы, понимает, что готов говорить об этом еще несколько столетий.