Успокоение для души

В этом здании всегда людно, а многие люди несчастны, сжимая до побелевшей кожи расцвеченные запястья. Каждого в этом мире кто-то держит за руку, обнимая совершенно неповторимым узором, но когда этого человека нет рядом — люди держат сами себя, иногда царапая кожу ногтями. Так хочется, чтобы был тот самый близкий, который заставил бы разжать пальцы потому, что это место — для его руки. К сожалению, не всегда их так просто найти. В этих стенах можно попытать удачу в очереди, обратиться к архиву фотографий, а если стало невыносимо грустно и пусто без второй половинки, то пообщаться с группой поддержки или с глазу на глаз с тем, кто хоть на время подарит утешение. Большинство из тех, кто оказывал помощь, был больше энтузиастом, чем психологом, что в каком-то роде создавало более доверительную атмосферу. В случаях, когда разговор по душам не поможет, здесь честно давали контакты ближайших клиник, где люди с дипломами и обширными знаниями возьмутся за дело всерьёз — не стоило шутить с чужим ментальным здоровьем. Хейке всегда был даже слишком добрым и понимающим, чтобы игнорировать чужие страдания. Да, порою жизнь бывала удручающе несправедлива, случалось, что в лицах вполне конкретных людей, но это ни капли не умаляло его желания помочь тем, кто этого действительно хочет. Постулат о том, что насильно мил не будешь, он знал ещё лучше, чем основные симптомы депрессии, вызванные отсутствием второй половинки на её, казалось бы, совершенно законном месте. И хотя у него самого не было этой половинки, что гладила бы пальцами узор на запястье с глуповатой улыбкой, люди тянулись к нему за помощью. Хейке был чертовски хорош в умении приободрять даже молча, и никогда из его уст слова о том, что жизнь ещё не кончена, а значит время есть, не звучали пустой отмашкой от чужого горя. Может, потому, что он говорил их и сам себе, сидя в этом кабинете. Каждый, кто приходил сюда, так или иначе был в похожей на его собственную ситуации, и разделённая на двоих тоска была чуть менее давящей. Чего он не говорил вслух никогда, так это того, что свою пару можно не встретить. Да, люди придумали множество способов поиска, собрали целые фотобанки, разработали алгоритмы упрощённого подбора, но и это могло не давать никаких результатов годами. Сам он, хоть и работал в центре помощи в таких поисках, абсолютно не был заинтересован в ежедневном просмотре пополняющейся картотеки. Если жить только поисками, то эта самая жизнь абсолютно теряет смысл. Да, родственная душа — это действительно важно, но не всё, что должно существовать. Есть ещё друзья, работа, хобби, какие-то мимолётные увлечения и просто приятные моменты, теряющиеся в вечной погоне за счастьем. Печаль и тоска от отсутствия того, что люди возвели в культ, никогда не приводила ни к чему хорошему. Есть ведь разница, дожидаться свою родственную душу в спокойствии или нестерпимых муках, и вряд ли душа желала зла, не находясь так долго. Отчасти помощь другим людям скрашивала это ожидание и ускоряла поиски — многие посетители просили обменяться взглядом на узоры, надеясь ухватить даже столь призрачный шанс. Хейке было не сложно протянуть им не только руку помощи, но и с дружелюбной улыбкой предложить к осмотру запястье и понаблюдать на узоры чужих. В свободное время он занимался рисованием в том числе, и хитросплетения чужих узоров были частым мотивом в творчестве, символизировавшим обнажённые перед миром нервы, по которым можно как послать человеку боль, так и унять её ласковым прикосновением. Он вовсе не был психологом, скорее консультантом на добровольных началах, и по определённым дням недели занимал свободный кабинет в центре помощи в поисках пары, позволяя выговориться людям более стеснительным и замкнутым, чем те, кто ходил на групповые встречи. Будь Хейке на их месте, он бы, вероятно, тоже предпочёл общение один на один, не желая обнажать свою душу при стольких людях. Сам по себе факт поиска своей родственной души не считался чем-то интимным, но вот переживания по этому поводу — да. Каждый человек чувствителен по-своему, и далеко не всем хочется, чтобы окружающие люди знали, насколько. Хейке вот не хотел демонстрировать, что иной раз тоже подолгу не может уснуть и всё-таки открывает фотобанк, но после отворачивается к стене ещё более расстроенным, чем был до, и размышляет, успеет ли встретить своего человека раньше, чем встретит смерть. В конце концов не важно, сколько тебе сейчас лет, если ты не можешь знать, сколько из них тебе осталось прожить, и когда твоя жизнь оборвётся, не будучи бесконечной. Осторожный стук в дверь вырывает Хейке из кокона нерадостных мыслей, и он мягко улыбается заглянувшему в кабинет подростку. Не сильно младше него самого, но точно школьник — за время работы здесь, Хейке научился сходу определять отношение к той или иной возрастной группе. Люди обращались самые разные, и подростки были даже более чувствительны, чем старики, так и не обретшие свою вторую половинку. В том возрасте, из которого он не так давно вышел сам, ему тоже казалось, что жизнь уже кончена, лучше не будет, он никогда не станет счастливым со своей любовью, и остаётся только уныло доживать своё. Разница между ними и теми, кто приходит к нему, в том, что в своё время родители смогли донести до него мысль, что жизнь на этом совсем не заканчивается, и что впереди много времени, а кому-то помочь было некому, и потому они оказывались здесь. Посетителю было явно неуютно, но он прикрыл за собой дверь, щёлкнув по негласному правилу замком, чтобы никто не вмешался в беседу, и сел на стул так, словно тот был сплошь из битого стекла и иголок. Вероятно, его сюда загнали родители или друзья, и он не горел желанием изливать кому-то свою душу, а, может, пришёл сам, но совершенно не представлял, как начать и что говорить. Тяжело вот так держать всё в себе, а потом внезапно рассказать незнакомому человеку о том, как тебе плохо и грустно, как ты устал быть один, когда многие люди вокруг счастливы вместе, и что с каждым днём становится только хуже, потому что мысли бродят в голове кругами, увлекая в депрессивный хоровод. Хейке буквально видел это по выражению лица подростка и вздохнул, на секунду объятый чужой печалью. Он никогда не считал, что чьи-то переживания, с колокольни своего возраста кажущиеся преувеличенными, несущественны и не заслуживают серьёзного к ним отношения. Он просто старался быть таким, какими хотел бы видеть других по отношению к себе, и у него получалось. Нельзя сделать лучше весь мир, но можно начать с себя, и вокруг станет чуть менее гадко, чем раньше. Но посетитель всё ещё молчит, собираясь с мыслями. Он нервно трёт свою руку и откидывает за ухо зелёную чёлку, что лезет в глаз. Солнечный блондин, внутренний мир которого затянуло грозовыми тучами. — У меня раньше были синие, — вместо приветствия сообщает Хейке, кивая на чёлку собеседника. — Индиго. — Красиво, наверно? — сбитый с мысли парень несколько раз моргает, пытаясь, очевидно, представить напротив себя человека с синими волосами. Да, наверно, ему было к лицу. — Да, мне нравилось. Красивый цвет, — он улыбается, вспоминая своё отражение в зеркале. Бунтующий подросток, вооружённый баллончиками с краской и желанием доказать миру, что сломать его будет не так-то просто. Воспоминание о том, как он выбирался из депрессии из-за поисков своего места в мире и отсутствия пары, которая подставила бы плечо. — У тебя тоже красивый цвет. Зелёная листва, да? — Да, — подросток был приятно удивлён, что цвет опознали верно. Есть великое множество зелёных оттенков с различными названиями, но этот действительно был цветом листвы. — Мне нравятся растения, — он снова поправил чёлку, вместе с тем отводя взгляд. Всё ещё неуютно, но лучше, чем в самом начале. — А я рисую на стенах, поэтому знаю палитру. Итак, давай теперь представимся, ведь у каждого должно быть имя, верно? Меня зовут Хейке, и я выслушаю всё, что ты решишь рассказать, даже если не решишься вовсе, — он ободряюще улыбнулся, едва заметным кивком побуждая продолжить. Стеснительность была часто проблемой посетителей, и завести небольшой разговор ни о чём помогало почти всегда. Конечно, сразу после не прорывалась плотина с откровениями, но человек охотнее шёл на контакт и не чувствовал себя неуместным. — Меня зовут Кимо и, если честно, я совсем не знаю, что здесь забыл, — он нервно выдохнул и чуть виновато улыбнулся в ответ. — Вряд ли есть нечто особенное в том, что меня беспокоит, и наверняка оно пройдёт как-то само. Ну, или не пройдёт, но тогда это вдвойне не имеет смысла, — было заметно, как напряглись все мышцы на последних словах. Они всё-таки делали больно. — Ты здесь явно не за тем, чтобы удивлять меня чем-то, и это совершенно точно не требуется. Знаешь, не важно, насколько обычны или уникальны твои переживания, главное, что они твои и доставляют дискомфорт, от которого можно и нужно избавиться. Не сразу и не полностью, конечно, но даже после небольшого разговора становится легче. — Тогда… — Кимо вновь замялся, разрываясь между желанием действительно рассказать, что его беспокоит, и тем, насколько неловко обнажать перед другим человеком нечто настолько интимное, как переживания из-за не встреченной ещё любви. — Мы можем начать вот с этого, — Хейке протянул ему свою руку, позволяя увидеть узор. Зелёные, синие, жёлтые и серые переплетения цветов, листвы и пятен краски. Все эти линии не всегда отражали суть, лишь изредка совпадая с чем-то важным для родственных душ, но узор существовал исключительно в двух экземплярах. Похожие встречались, но одинаковые — никогда. Разглядывание чужих запястий было по-своему увлекательным занятием, даже если рисунок на них не совпадал вовсе, и превращался в игру «найди десять отличий», если был внешне схож. Сам Хейке видел несколько людей с очень похожим мотивом, один из них был его другом, и они несколько раз возвращались к осмотру татуировок только чтобы признать, что различий мало, но они есть. Первый взгляд всегда дарил обманчивое ощущение обретённого счастья, а все последующие заставляли что-то угасать в душе, множа разочарование. Там не менее Хейке всегда был готов предоставить для осмотра рисунок и ждал столько, сколько нужно человеку, чтобы сделать выводы. Кимо замер и, казалось, перестал дышать, стоило ему более вдумчиво пробежаться взглядом по чужому запястью. Он вытянул свою руку, соприкасаясь узорами, и они совпадали даже более идеально, чем подогнанные по узору листы обоев. Тем не менее никакого счастья на его лице заметно не было, и он слишком уж сосредоточенно бегал взглядом между двумя рисунками, ища хоть малейшее несовпадение, ускользнувшее от его взгляда. — О… — Хейке нервно выдохнул, уже перечитав узор несколько раз. Это не занимало у него много времени, особенно когда можешь перерисовать свой по памяти с особой дотошностью. Просто было так странно, что человек напротив не смотрел с надеждой на протянутую руку… И что узор внезапно совпал. Когда они наконец-то взглянули друг другу в глаза, между ними не разгорелась никакая искра, если только недоумения. Пожалуй, в каждом теплится надежда встретить свою пару вот так случайно, но когда это действительно происходит, вместо радости первым приходит неверие, сопряжённое с отрицанием. Если не везло до этого, то почему должно было повезти сейчас? Может, это всё же ошибка, и радоваться не стоит, чтобы потом не стало так мучительно больно? Кимо снова перевёл взгляд на узор, сжимая губы в тонкую полоску. Он искал разницу, в то время как Хейке знал, что попытка её найти обречена на провал. Той рукой, что не соприкасалась узорами, Хейке нервно растрепал себе волосы, ища немного больше спокойствия, чем было в нём сейчас. Изначально согласившись проводить здесь свои каникулы он действительно размышлял о таком сценарии, как о доброй сказке, но тот затерялся в потоке дней, где людям действительно требовалась помощь, и было как-то не до себя самого и мечтаний о том, что вот однажды и он увидит свою родственную душу. — Ну, я в самых смелых фантазиях предполагал, что так оно и будет, но всё равно несколько… Удивлён, — наконец-то вернув самообладание произнёс Хейке и осторожно коснулся чужой руки. Было заметно, как от этого по коже побежали мурашки, а запястье резко расслабилось, словно нервные окончания выбило, как предохранители в электрическом щитке. — Серьёзно? — теперь Кимо забегал взглядом не по узорам, а уже по лицу. Серые глаза с расширенным зрачком блестели. Хейке был одинаково угрожающим и дружелюбным на вид, и что-то внутри Кимо заметалось, не понимая, как на это всё реагировать. Он же хотел встретить этого человека, верно? Все мечтают найти родственную душу. То, что она… Такая — предугадать нельзя. В узорах нет информации ни про пол, ни про внешние данные, ничего, что помогло бы узнать человека в толпе. Разве что, может, про возраст — метка проступает сразу, как пара появляется, и у Кимо она была всю его жизнь, указывая, что предназначенный ему человек будет старше, но опять же неизвестно, насколько. Хейке был молодым мужчиной, по мнению Кимо — по-своему красивым, просто он действительно совсем такого не ожидал. Внезапно захотелось убежать отсюда со всех ног и разыскать лучшего друга, что пошутил, будто так оно и выйдет. Откуда он мог знать? Момент обретения счастья становился всё более неловким и неуютным. Казалось бы, стоило расплыться в улыбках и в неверии трогать руки друг друга, наполняясь радостью от столь долгожданной встречи, но всё, что вертелось в головах обоих — недоумение, страх и щепотка злости от этого. Родственные души были родственны во многом, в том числе и в реакции на встречу. Они отражали друг друга, как в зеркало, и это вводило в ступор. Хейке, всё ещё держащий чужое запястье, осторожно сжал его плотнее, в ответ на что Кимо попробовал вырвать руку из мягкой, но крепкой хватки. Его мелко затрясло, воздух вышел сквозь сжатые зубы со свистом. — Я знаю, что ты растерян и злишься, — Хейке невозмутимо пожал плечами, — Потому что я делаю то же самое, — спокойный голос не давал ни малейшего повода предположить это, но тем не менее в мужчине проступало что-то пугающее. Как большая чёрная тень в глубоких спокойных водах. — Давай успокоимся и попробуем изобразить, что мы оба рады, что встретились? — Не подумай, я действительно рад, просто… — Кимо глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем продолжить. — Это слишком внезапно. Ну, совсем слишком, вот настолько, — нервная дрожь не отступала, а только усиливалась, словно резко настала зима, и прямо в помещении разыгралась метель. Ещё немного и застучат даже зубы. — Да, я понимаю, — он говорил это часто, но именно сейчас эти слова имели иной оттенок, ведь касаясь пальцами узора Хейке мог буквально считать почти всё, что проносилось в чужой голове. Не экстрасенсорная способность, просто ощущение, поражающее полнотой и правдивостью. Когда кажется, что знаешь этого человека всю свою жизнь, и столько же его любишь, даже если видишь впервые. Они просто молча смотрели друг на друга какое-то время, стараясь выровнять дыхание и только потом — мысли. Минус внезапных душещипательных встреч в том, что к ним не будешь готов так, как когда назначил свидание своей паре, найдя её в фотобанке. Это всегда оглушительно страшно, как на пике американских горок — радость нагонит чуть позже. Хейке осторожно отпустил чужую руку и улыбнулся так же мягко, как когда Кимо только зашёл сюда, и они оба не знали, во что это превратится. Ответная улыбка стала приятным сюрпризом, сейчас всё постепенно становилось приятным. Радость встречи наконец-то догнала их, и вот теперь настало время обмениваться счастливыми взглядами и гладить руки. Кимо осторожно обхватил запястье Хейке пальцами, пробегая самыми кончиками по узору. Довольно волнующе. Ему самому не нравятся прикосновения, но этому человеку он, кажется, может позволить всё, что угодно, не ощущая угрозы. Дрожь почти прошла, только что-то в мышцах гудело, как искрящаяся проводка. — Теперь я совсем не знаю, что здесь делаю. Наверно, отвлекаю тебя от работы? — мысль о том, что вообще-то они здесь не одни, пускай даже отделённые от остального мира дверью, пришла в голову совершенно внезапно. — Да и тема моих переживаний разрешилась сама собой. Спасибо? В ответ Хейке тихо рассмеялся, и этот звук оказался одним из самых мелодичных, что Кимо слышал в жизни. — Мне определённо нужен перерыв, потому что я не смогу слушать других людей, не витая в облаках. Это непрофессионально даже с учётом того, что никакой я не профессионал. Как насчёт чая или кофе? — Да. Определённо да. Но что с остальными? — вообще-то там, за стенами кабинета, всё ещё сидят грустные люди, которые хотят поговорить. Они здесь тратят их время на свою радость. — Они расстроятся, определённо. На чужое счастье всегда немного тошно смотреть, даже если на самом деле не желаешь тем людям ничего плохого. Но мы не можем взять и осчастливить всех вокруг, зато можем начать с себя. Ты же знаешь, что сначала нужно спасать себя, а только потом — других? — дождавшись ответного кивка, Хейке продолжил. — Поэтому мы пойдём в кафетерий и уже там подумаем, что делать дальше. — Даже жаль, что за фантазиями о встрече нужно ещё думать о том, что будет после. Я так далеко не заходил, — Кимо усмехнулся. — Что вообще делают все эти счастливые люди, на которых тошно смотреть? — Живут? — Хейке достал из тумбочки ключ и поднялся, предлагая уже покинуть кабинет. За его дверями действительно ждали люди, которым было тяжело на душе, но он не мог и не хотел нести ответственность за всех и каждого. Нельзя помочь другим не только когда они не желают помощи, но и когда этого не желаешь сам. Прямо сейчас Хейке был бы для них совершенно бесполезен, увлечённый собственной жизнью, а не чужими. Ему нужно время, чтобы привыкнуть. Или, может, подумать о смене работы — что насчёт центра, в котором будут помогать разобраться, что делать, если отыскать родственную душу всё-таки удалось? Но сначала — беседа со своей душой, что нервно потирает своё запястье, боясь вновь оказаться в мире, где они не вдвоём. — Пойдём, нам определённо есть, о чём поговорить, от цветов до цветов, — и дверь открылась, выпуская наружу сначала звук смешка от каламбура, и только потом двух людей. — Извините, но я сейчас не смогу выслушать вас, — Хейке обвёл взглядом ожидающих людей, — Но могут другие. Хорошего дня. Единственный, кого он хотел и мог выслушать сейчас — Кимо. Им определённо многое стоило обсудить от предпочтений в напитках до того, какая всё-таки у них разница в возрасте. Оглядываясь назад, Хейке не мог сказать наверняка, стоили ли все переживания момента встречи, но чувство, что ему предстояло узнать человека, казавшегося родным несмотря на это незнание, было даже слишком приятным.