Рисую осколками кирпичей

Колко. Морозно. И мокро! Детский носик морщится в попытке согнать лишнюю влагу, а предательница-снежинка находит обходной путь - путается в светлых ресничках лупоглазо распахнутой голубизны. – Эй, негодник,– позади глубокий, низкий голос и несколько шагов тяжёлых ботинок, аккуратно переступающих высокий порог избы - только подобной форы и дожидался малец. Под звонкий хохот пересекаются ступени, непреодолимым препятствием лежащие на пути храброго воина - неприступные, громоздкие... и ужасно скользкие. Дёргающийся, будто у трусливого зайки носик рискует встретить свою участь в виде ледового покрова. Вот только отцовская рука, словно самый надёжный щит, подхватывает мальца, треплет его непослушные рыжие волосы и с тяжким вздохом, мол «да что ж с тобой поделать», щёлкает по носу Аякса. – Ай!– мальчик слезливо и с долей обиды смотрит на нерушимую грозную «башню», представшую пред бедным малышом, задирает головушку. «Башня» в ответ лишь покачивает головой и с грозныи прищуром, который даже так не смог скрыть хитрой улыбки, наклоняется ближе: – Говорят, что у непослушных детей, которые выбегают на улицу, должным образом не одеваясь... Рыжик сглатывает, но, навострив уши, дальше глядит на мужичка с какой-то странной меховой копной в руке, что застыла в опасной близости от поблескивающих наивным светом маленьких глаз. – Уши отваливаются! Не успел мальчишка и жалобно пискнуть, сжаться, как мир перевернулся с белезны сугробов до сущей темноты. Аякс буквально утонул в шапке-ушанке, а щëки бедняги порозовели то ли от холода, то ли смущения под смех своего отца. – Ну пап!– столько возмущения звучит в тонком голосочке. Волей-неволей, но сражение было проиграно, а потому позорный трофей, греющий дурную головушку, поправлялся с особой хмуростью и досадой. – Претензии не принимаются,– тяжёлая рука опускается на шапку, заботливо прикрывает уши мальчонка и вжимает ту только сильнее, на что получает протестующее бурчание,– Вот когда крыльцо сможешь переступить без проблем, когда ноги дорастут,– вручает он и ведро, и громоздкую удочку, заговаривая ребёнка,– Тогда и поговорим,– не без особого довольства заключил мужчина. Глупые детишки, капризные детишки, вредные детишки. Одни впопыхах раскапывают обрывки тряпок, пропитавшиеся бесполезными сожалениями, укрывают кулачки пеленой белого одеяльца и проваливаются сладким сном под мягкий поцелуй пурги. А другие собственноручно скидывают шапки... наивные детишки. Жалкие детишки. – Не провались во встречном сугробе. А мальчик только рад стараться, рад идти за отцом по вытоптанной широкой ногой дороге и оглядываться на торжественных великанов. Деревья будто расступались перед ними, перед низкой рыжей макушкой - столь крохотное создание в сравнении с мудрой тайгой, неизведанным миром. Тоненькие молодые деревья чуть подрагивали от хладного ветра, держались твёрдо даже средь этой непогоды, метелей, сугробов, в коих так часто застревал всё любопытствующий, всё сующий нос в самую гущу событий Аякс. Они держатся, и он должен держаться, подобно героям тех самых захватывающих романов, заядлым любителем которых был его отец. Пока рыжий лучик светит ярко, тепло никогда не покинет эти суровые земли. *** Сладкий привкус мёда тянется с языка из самого детства, переплетается сосновой горечью чая. Раскинуты старые добрые сети, верно служившие не одно столетие, не одно поколение. Маленький жаркий огонёк ютится у проруби на льду, точно зеркало души, с бесхитростным мечтательным блеском вглядывается в самую глушь, самый потаённый омут ледяной воды. Самовар поёт свою кухонную песнь, по деревянному полу разносится топот ножек. Мерзких, крошечных, липких. А, может, они уже в твоей голове? Только хиус вторит захватывающей байке: – Аякс, никогда не слышал ты о доблестном воине, слухи о подвигах которого разносились лихорадкой, из уст в уста? Ответом послужило судорожные мельтешение головой в немом ответе «нет, никогда», лишь бы история продолжалась, не останавливаясь, лилась с губ рассказчика. – Паук! Мама, смотри, паук!– свисало маленькое тельце с потолка. Рыжая вздёрнутая макушка была обращена к причудливому узору. Словно необыкновенное созвездие. – Не знал пощады отважный храбрец трусости и предательству,– на лоб сосредоточенного мальчишки, который тянулся к вафельному полотенцу недалеко, ложится массивная рука,– А ценил выше всяких даров достоинство и честь,– мозолистый палец тычет в «третий глаз»,– Воин добра помогал всем без исключений: забывал о положении человека в обществе, его статусе. Подвиги его воспевали бродячие музыканты, девушки, мечтавшие о ласке и любви великого воина. Слава росла его. Со славой пришли и новые противники. Словно сплетение нейронов в простодушном, нетронутом сознании. Одни и же принципы движут им, мной. А тобой? Удочка ловко перебрасывается в другую руку, а свёрток из полотенца впопыхах разворачивают хрупкие пальчики. Сейчас рыжик был необыкновенно благодарен сестре, которая собрала в очередной их скромный поход на пару с отцом любимых вкусностей мальчика. – Силён был воин, да пронзила его однажды предательская стрела. Уж от подобной жестокости округлились ребяческие глазки, губки сжались в одну тонкую полоску, не в силах пихнуть бутерброд дальше. – Упрям был он, смел, до последнего сражался, пока обмякшее тело его не подхватили соратники, пока не прошептал он, будто молитву пред богами, последние слова своими запёкшимися губами. Мальчик сглотнул. Сглотнул непроходимый ком, намотанный сотней вязких паутинок. – Фу-у,– чуть вздрагивая, восклицает усыпанная веснушками девчонка, точь-в-точь две капли воды с братцем,– Насекомые - отвратительны,– подытожила она... – «Не плачьте по мне, не жалейте о потере. Однажды возрожусь я вновь - из пепла, как птица Феникс. Буду я уже не человеком, а боевым мечом: могущественным, грозным и непобедимым.» Замахиваясь чем-то тяжёлым. – «Клянусь сердцем своим, владеть мечом будет лишь один человек, достойный такой силы. Предназначением будет ему изменить мир наш в лучшую сторону.» Мысли, эмоции, последние надежды - всё перемешивается. От нас остаётся лишь каша из останков. – Навеки его глаза закрылись, легли тяжким грузом. Найдёшь ли теперь ты в ней красоту? – Поговаривают до сих пор, что меч тот запрятан в самой тёмной чащобе. Ждёт своего часа. Глаза опускаются к водной глади, осторожно, боязно плывут у кромки проруби. Несмышлëное дитя. Что-то щёлкает в подсознание. Ручник вырвали с корнем. – Пап, а я достоин?– тёплые рукавицы сжимают удочку. Мальчик затаил дыхание, чувствуя знакомое сопротивление с другого конца. Пресловутая вера отпечатком ложится на отцовское сердце, расползается по милому Аяксу, который наверняка уже и забыть забыл про свой вопрос, концентрируясь только на одном. На крючок попалась особо крупная рыбешка, а с такой вступать в маленькую битву, вытягивая из сопротивляющейся вместе с тем воды, было особо захватывающе. Слабые погибают. Теперь это уже не рыба, а свежевыловленный ужин. Припорошенная снегом, зазря бьёт хвостом, качаясь со скользкого бока на другой и тщетно глотает воздух, до смерти истощая саму себя. Всё живое склонно к самоуничтожению. Есть ли её вина в том, есть ли вина маленького беззаботного мальчишки, а, возможно, крайним был радостный рыжевласый рыбак, что не мог скрыть наползающей вновь и вновь улыбки из особого трепетного чувства к сыну? – Достоин. Более чем. Будущий ужин в последний раз встрепенул хвостом. *** Дрожащие из неуверенности ручки судорожно пихают буханку хлеба, старенький кинжал куда-то под куртку - он уже не разбирает. Перед глазами только картины, вгоняющие в непонятное будоражащее чувство. Это и испытывают все те герои, отправляясь вершить великие подвиги? Аякс бьётся содрогается, рвётся, точь-в-точь рыба о лёд, упрямо поднимаясь вновь и вновь. Так ведь учили рассказы его папеньки? Неуклюжие ножки путаются, пред глазами пелена. Нет, нет, нет, он должен бежать, он знает это. Он бежит. Мчится сквозь омерзительные костлявые лапы - деревья так и норовят схватить его, уволочь туда, где больше никто никогда не найдет. Он не кричит, ведь в горле давным давно пересохло, голосок давным давно охрип, тело давным давно одубело от страха. Это бесполезно. Он улыбается родным, машет рукой на прощание. Они не не знают, что улыбка вызвана неподдельным предвкушением, что в последний раз видят Аякса. Того Аякса. Вырывается лишь остервенелый хрип подбитого зверька, сродни мышиному писку средь метели. Всё перебивает рык позади. Он поперхнулся своими же слезами, что так неприятно обжигают изнеженные щёки. Аякс уже с самого детства твёрдо понимал, что должен защитить всю-всю свою большую семью. Никогда и никакой бабай, никакой леший не забредет на порог пыхтящей теплом избушки, что потрескивает под завывания ветра, будто своеобразный таёжный кот. Такой трехцветный пушистик, ласкаючий, пахнущий тем самым - родным. «Достойный» - насмешкой отдаётся в сознании, ударяет по ушным перепонкам громогласным гонгом. Первый удар Продрогшие конечности пропитаны адреналином. Мягко обволакивающий шарф, подобный объятиями его милой матери... душит подгоняющим словом, что даже в сказках не принято говорить. Нежные руки матери проходятся по курчавым волосам, будто вплести хотят лишь одну единственную мысль в юную головушку: – Ты наш главный защитник, Аякс. Шарф зацепился за встречный сук, остался где-то там, куда оборачиваться мальчишка не хотел. Он жмурил глаза до весело пляшущих кругов. Все равно. Он не видит, куда бежит. В ушах звон, подобный его внутреннему крику в страхе, агонии. Уши зажимаются посиневшими в своей безжизненности руками. Всё равно никуда не деться. Аякс верит. Верит в себя - в мальчишку робкого десятка, а вперёд ведёт твёрдо пылающее открытое сердце, верит в своих сестер, братьев, родителей, давших кров и искреннюю заботу, верит в неприступность стен родного дома. Верит, как и любой другой ребёнок. Звук рвущейся ткани - ничто. Только бешеное биение крошечного сердца, пульсация, отдающая в висок. Второй удар Нитки, словно последние струны надежды, обрываются с треском. Отец не подставит руку опорой, не сокроет тучная башня. Мальчик сваливается в жгучую белену. Холод миллионом иголок пронзает тело, прибивает к промерзшей земле, пока взвинченная макушка тщетно барахтается в снегу, уже не замечая преследования хищников. Внезапно становится так тепло. Из бока торчала «стрела». Он умрёт, как тот великий дяденька рыцарь? Он ведь достаточно заботился о своей семье? Можно ли считать это за подвиг? Добро пожаловать в сказку наяву. Мальчишка напрочь забыл про дыхание. Судорожное ощущение холодного воздуха, въедающегося куда-то в лёгкие, придаёт чувство реальности происходящему. Не менее реальна и ноющая боль, и пощипывание в один миг округлившихся до предела глаз, с метавшимся зверем в клетке зрачком. Всякий блеск исчез. Мягкие ткани болезненно разорваны вместе с одеждой. Из бока торчал массивный сук, остриём загнанный в детскую тушку. Рутина медленно, но методично сдавливала черепную коробку. Но всё ведь хорошо, правда? Третий удар Безэмоциональный взгляд рвано скользит по снегу, пока руки содрогающегося тела тонули в сугробе. Сугробе с мелкой алой крапью. Это и есть могила последнего солнечного луча? Безмолвные слёзы катились заодно с остатками рассудка. К чертям. Онемевшие пальцы потянулись к рядом лежащему ножу, уже безразлично к погруженной по локоть в снег руке, к стае окруживших волков, к отвратительному чувству накатившей желчи на языке. Поднимайся Аякс сглатывает рвотный позыв и сплёвывает остатки того единственного чёрствого хлеба, что находился у него в желудке. Сплёвывает вместе с молитвами, роем оплетающих всё сознание. В тяжёлые моменты люди привыкли обращаться к богам. В тяжёлые моменты Аякс спешил на свою родную милую кухоньку. Мама обеспокоенно прижимала своё самое ценное сокровище к себе и тогда метель за окном была неважна. А есть ли им дело, время, чтоб водить каждого за ручку по этой запутанной тропе под названием жизнь? Тогда уже не была важна побитая коленка. И сейчас безразлична разорванная рука в пасти хищника. Конец истории отважного малого рыцаря? Наверное, это было довольно сомнительное предсмертное деяние благодарного воина: нож проворачивался медленно, но верно в глазнице зверя - бесполезно, как и жизнь этого задорного огонька. На него сбегалась вся стая. Кинжал дрогнул в руке - единственный «легендарный меч», достойной которого оказалась шаткая душа. Хруст костей - неизвестно чьих, перемешанный со скулежом, режит по ушам, сжатый до предела, до скрипа зубов кулак бьёт по носу зверя. Отпустил. Сражайся Подбитая зверем жертва мечется, пятится куда-то назад, подминает снег изорванными в погоне ногами. Не ступает ли Аякс сейчас по колоколам? Звон в ушах перекрывает всё, оглушает. Пальцы судорожно вцепляются в в собственные волосы, нещадно рвут. Раздаётся пронзительный крик. Или отчаянный хрип? Он уже и не знает, когда нога соскальзывает с обрыва... А,может, всё это - страшный сон? *** Маленькие пальчики предательски дрожат, ухватившись за родную юбку, съежившееся тельце ближе жмётся к необходимому теплу и жмурит глазки. Монстр под кроватью побеждает в этих «гляделках». Тельце сворачивается эмбрионом. Внутри расщепляется последняя крупица сознания. Как долго он падал? Он ослеп? Иль собственная кровь залила глаза? Пахнет выпечкой, чем-то сладким. Мальчишка неосознанно зарывается носом в длинные ухоженные волосы, выразительно шмыгая. Металлический привкус разливается в самое чрево, подобно надоедливому писку в голове. Сквозь призму дурманит лёгкая колыбельная, согревает детские мечты масляная лампа. Обмякшие руки нещадно царапает сама госпожа тьма, встречающая крупицу света злобными смешками. Материнские прикосновения трепетны, заботливы - лёгкое поглаживание по лбу, на что дитё лишь с задором что-то побуркивает. Непослушная чёлка ведь растрепалась вся! Теперь можно и закрыть глаза. Разве не всё равно на щемящее в груди чувство, разве имеют дело смоляные шипы, словно пронзающие всё тело разом, выбивающие воздух из груди? Очередной вдох сменился кашлем, ладонь в зеркале бешено дрожащих зрачков тянется кверху. Тянется туда, куда и свет дневной боится заходить. Не оставил ли Аякс частичку своей мелочной человеческой душонки на поверхности? А где та самая пресловутая «поверхность»? За спиной ничего помимо придавленной буханки хлеба, кинжала с изломанной рукоятью и вязкой тёмной слизи. Ничего. *** Аякс не любил закрывать глаза. Видеть каждый раз одну и ту же картину, скрывающуюся под банальным н и ч е г о - довольно унылое шоу. Сцена, длиной в 3 дня реального времени. Реального, того ощутимого, что нещадно утекает сквозь пальцы, пока ТАМ, за за кулисами, очередной антракт окунал в новый таз желчи ежедневно с маниакальным благоговением. Каждый день, на протяжении трёх месяцев. Рыжая головушка уже не могла вспомнить, в какой момент времени с особым упоением начала выстраивать собственное озеро, пропитанное слезами, потом и кровью - а его ли? Обрывки ткани безвольно болтались на ветру, зверёныш с подбитым боком и ржавым клинком широко раскрыл очи. Суженный зрачок останавливается на двух стройных фигурах вдалеке, истошно кричащих лишь одно: «Аякс». Зачем же так отчаянно звать непонятно кого, непонятно зачем? Взгляд уносит встречной пургой, выжигает насквозь одним пустым желанием. Он видит перед собой лишь целое н и ч е ... Пока сестра не обнимает его, в спешке наматывая что-то тёплое, мягкое на шею, не берётся за руку и не ведёт того в сторону той самой. Её с этим причудливым огоньком в нелепо качающейся на ручке лампе, впопыхах пробирающейся сквозь шквал и снег напрямую. На её ресницах красиво поблескивают снежинки, некрасиво - слёзы. Она не должна плакать, Аякс не должен плакать, жалкие крупицы не должны предательски щипать щёки. Он не простит себе того, что натруженные, но до того нежные руки матушки лихорадочно сдавливают его в объятиях, что слышит надрывное рыдание - но уже не различает, чьё. Главное, что он слышит. *** Вяло сползали веки, легкий прищур весьма сосредоточенно следил за методичными всплесками воды. Жилистая рука неосознанно вцепилась в старую удочку. Пылающая душа в объятиях беспристрастно качающего кровь в сосуды сердца всё хваталась за малейшие лоскутки минувших дней, позабытых историй детства, эфимерное тепло приятно окутывало щеки. Новые компаньоны дивного досуга - тренировка выносливости и размышления о пережитых сражениях любезно возвращали в явь. Холод привычно щиплет кончики пальцев - для приличия рыжий парнишка делает пару ощутимых движений, растирает плоть, взывая к притупленным ощущениям, ловит попутный ветер, леденящим потоком продолжавший прежний пусть свой в новой обители - чужих лёгких. Клубок пара с горячих губ срывается с остатками осмысленного блеска в глазах. Рыбы - существа забавные. Такие маленькие, суетливые, особенно когда попадают на сушу, на прикрытый снегом лёд, комично глотают непойми что да непойми зачем своим ротком, судорожно хвостом бьют, предпологаемо, уже в ведре будущего счастливчика! Попадая в место одно - застолье радостного человека! Вдумчивая улыбка озаряет лик Тартальи, будто луч того самого неощутимого зимнего солнца. Он откладывает потрёпанное «оружие», снасти в знак перемирия. Крючок, вошедший значительно глубже рыбьих губ, наотмашь срывает предвестник, кой с неподдельным, искринне-глупым любопытством подталкивает склизкое создание обратно, ближе к проруби, удовлетворенно разглядывая алый багрянец под невинным созданием, упрямо извивающимся всем телом. Не менее сей забавы настырным был всплеск хладнокровной тушки. Теперь Аякса не волновало, поймал он рыбу иль нет. Теперь маленький Аякс возмужал, может, таки и нашел тот самый сокровенный «меч»? Способ особой рефлексии извечно оставался прежним. Но цель - та самая сила, сокрушающая самих архонтов, достойная этого бравого воина, достойная суровых испытаний. Пустое ведро неуклюже завалилось на бок, уныло прокатилось под безразличный вой ветра. Ни один мускул на отчуждённом лице не дрогнул. В момент, бывает, бросает мелкой дрожью ощущение родной руки на собственном плече, прерывает механизм замедленного действия, чётко колит в нужную вену. Это необходимая боль. Возвращающая в реальность, с приятным послевкусием, зыбким страхом - само по себе вгоняющее в настоящий ступор ощущение, но такое нужное. Делать вдохи, отдающие всеми оттенками красного, серого, просто улавливать с незыблемого неба звёздный блеск, сберегая жар мокроватых рукавиц, прежде чем удобно расположить на пыхтящей печи, задористо касаться родных щёк прохладными руками, лаская слух проникновенными возмущениями младших, разливистым смехом.... Таким настоящим. Шквал находит волной, что-то неприятно обжигает лицо. Он - заботливый старший брат, внимательный сын, талантливый воин, дитя, на чью долю выпала честь возвратиться оттуда, откуда нет пути назад, самый молодой и бесстрашный предвестник, кому даровано звание Чайльд, скромная пешка, рвущая всякий занавес антрактных штор, носитель хаоса и раздора, злодей, под нападками которого дрожал весь Ли Юэ. Онемевшие пальцы касаются собственных щёк, ошеломлённо расходится синева глаз. Наверняка пошёл снег? Дождь средь мороза? Замыленный взор обращается к небосводу. Лишь одинокая слеза вопрошающе скатывается, сливаясь с вечными льдами. Он - всё ещё улыбчивый Аякс.