My 가수

Хёнджин всей душой против запрета. Так говорит его нутро. И так каждый раз, вопреки правилам. Потому, в отличие от большей части своих мемберов, он часто делает что-то вне их системы. Например, даже после запрета, втихаря, посещает комнату болеющего Сынмина. Он хочет соблюдать правила, но пойти против своего самого жгучего желания ему безумно сложно. Хёнджин тихо приоткрывает дверь, заглядывает, просунув поначалу только голову, а когда понимает, что Сынмин спит, почти беззвучно просачивается внутрь. Он, как и все в их группе, переживает за Сынмина, но, как бы это странно ни звучало в этой ситуации, ему на руку такое состояние друга. Потому в какой-то момент Джини понимает, что ему нравится ухаживать за больным. Нравится поправлять одеяло, скрывать под ним эти милые коленки. Нравится убирать прилипшую челку со лба. Нравится не просто приносить еду, а кормить такого сонного и истощенного беднягу Сынмина, но не менее милого с его горящими щеками. Каждый раз, когда Хёнджин смотрит в эти глаза-бусины, то буквально тонет в них. В полумраке комнаты они кажутся совсем черными, с ярким отблеском стоящей на соседнем столе зажжённой лампы. Несмотря на недуг, взгляд у Сынмина все такой же пронизывающий и затягивающий внутрь, словно самая огромная черная дыра во вселенной. А Хёнджин не прочь попасться в нее, пропасть там навсегда. Но спящий Сынмин доставляет Хёнджину еще большее удовольствие. Позволяет, ненароком, наблюдать за ним. Эти спокойные черты лица, чуть взлохмаченные от беспокойного сна волосы, испарина и горящие алым цветом щеки и губы — всё, что видит и замечает Хёнджин очаровывает его. И сдерживать себя, чтобы не прикоснуться к спящему, с каждым разом все сложнее и сложнее. Коснуться губами нежной щеки, горячих губ, даже если Джини подхватит простуду, плевать, лишь бы ощутить их мягкость. И Хёнджин держит себя в руках. Шепчет тихо-тихо: «Нет, нельзя». Затем, кинув последний взгляд на милое любимое лицо, покидает комнату. А потом не спит пол ночи, пытаясь не давать своей бурной фантазии волю. Лежит в ночи в своей комнате, смотрит в бездну, ту, что так напоминает о глазах Сынмина. Ведет кончиками пальцев по своим губам и тихо мычит в тишине от жгучего желания. Если Хёнджин абсолютно уверен, что Сынмин не знает о его некоторых ночных тайных посещениях, то он глубоко ошибается. Сынмину нравится эта теплая забота, которую источает Хёнджин. Ему невероятно льстит, что несмотря на то, каким бы в жизни Джини ни был заботливым с остальными, настолько преданно и трепетно он себя ни с кем не ведет. Это он знает точно. Сынмин тихий, но очень наблюдательный, замечающий мелочи, которых чаще всего никто не видит. И вот каждое такое тихое посещение Сынмин чувствует будто заранее, словно за несколько минут до прихода любимого посетителя появляется некое «говорящее» чувство. И в тот вечер он слышит шепот, распознает слова, лишь не знает, к чему они произнесены. И с каждым разом это любопытство растет в нём всё сильней и сильней.  Иногда в ночном горячем бреду Сынмину видится, что Хёнджин не просто ухаживает за ним, как за болеющим, а что-то явно большее. Как нежно касается его волос, как кончиками пальцев ведет по коже, сложно охлаждая ее, давая этим прикосновением долгожданное облегчение больному. Видится, как Джини склоняется так близко, что почти ощущается его теплое дыхание. Видится, как он закусывает губу, облизывает, и Сынмин готов. Приоткрывает рот, жаждет касания, жаждет эти губы… Может желание Сынмина слишком велико и необъятно, может, в один из таких вечеров его слышит вселенная. Желание Сынмина внезапно исполняется.  Хёнджин, в очередной раз, словно кошка пробирается в его комнату. Садится не как обычно, на стоящий рядом стул, а сразу на постель. Вздыхает. Аккуратно прикасается тыльной стороной руки к горячему лбу больного и снова вздыхает, только глубже, чуть протяжнее, чем обычно. Сынмин лежит на спине лицом к Хёнджину. Глаза закрыты, дыхание немного беспокойное. Жар все еще не хочет покидать его тело, и потому оно не покрыто одеялом, которое лежит вдоль стены. Рубашка пижамы распахнута, держится лишь на двух последних нижних пуговицах. Брючины, как обычно, задраны выше колен. Грудная клетка оголена и вздымается от каждого тяжелого вдоха. У Хёнджина на лице гримаса недовольства. Брови сдвинуты и озабоченный тяжелый взгляд. Он не накрывает Сынмина одеялом, он садится ближе и начинает застегивать пуговицы на рубашке. Медленно. Пуговка за пуговкой. Но за простой заботой просыпается что-то большее. Тело Сынмина так близко, что Хёнджин ощущает его жар на своей коже. Ткань рубашки медленно скрывает плоский живот с мелкими капельками пота. Затем грудная клетка, неприкрытый розовый сосок. Хенджин сглатывает, но не останавливается. Эти тонкие ключицы, с глубокими впадинами. Длинная тонкая шея. Взгляд Хёнджина медленно за каждой пуговицей ползет вверх. Наблюдает за движением кадыка. И вот, последняя пуговица готова, а рука все еще поправляет воротник. Сынмин сглатывает и его рот приоткрывается. Тихий выдох вырывается наружу. Хёнджин готов ощутить его на своей коже, готов поймать своим ртом, но нельзя. Закусывает губу. И вопреки своим мыслям сокращает расстояние между их лицами. — Хёнджин-а? — шепотом срывается с губ Сынмина. Он сонно хлопает ресницами, но замечает легкий испуг в глазах напротив. Хёнджин растерян. Старается держать себя в руках. Не дергается, а медленно садится в более удобную позу, только голос выдаёт его. — Ты... — сглатывает. — Ты, видимо, не хочешь выздороветь, раз полностью скинул с себя одеяло. Почему не следишь? Тебе нужно хорошо пропотеть, — частит Хёнджин. — Вот, — накрывает одеялом и спешит встать с постели. — Прости, что разбудил. — Ты куда? — тихим и спокойным голосом спрашивает Сынмин и, вытянув руку, успевает ухватить рукав кофты Хёнджина. — Останься. Может простая, но пронизывающая всю душу просьба, может взгляд черных глаз-бусин, что все так же завораживает Хёнджина, может близость, может так и необузданная фантазия овладевают им. Джини ничего не произносит, лишь склоняется и, закрыв глаза, мягко, со всей нежностью оставляет лёгкий поцелуй на горячих губах Сынмина. И в ту же минуту Хёнджин распахивает глаза, затем жмурится, потому что Сынмин хватает того за кофту на груди и дарит ответный, но более откровенный поцелуй. Разрешает Хёнджину всё, на что тот готов в эту минуту: углубить поцелуй, придавить своим телом в горячей постели, сжать его лицо в своих прохладных ладонях, дать юркому языку больше вольности, наглости.  И Хёнджин делает всё это словно по одному простому желанию Сынмина, а затем еле слышно стонет, после резко прерывая поцелуй. — О, прости... Я не знаю, что на меня нашло... — паника накрывает Хёнджина, и он начинает укутывать Сынмина в одеяло, словно ребенка в пеленку, а скорее всего, чтобы тот ничего больше не сделал, как несколько минут назад. Хёнджин истерит, а потому винит не себя, а слетевшего из-за болезни Сынмина. Так он думает, так он решил. Наверное... — Перестань, — абсолютно спокойно произносит Сынмин. И даже улыбается, только совсем слабо, все силы ушли на долгожданный поцелуй. — Я тоже этого желал. Четыре слова и всё будто замирает. Словно Сынмин умеет останавливать время, замораживать его. Хёнджину кажется, что он ослышался, но чуть дрогнувшие в улыбке губы говорят об обратном.  — Я... — Хёнджин напрягается и в ту же секунду словно лишается всех сил. Опадает на постель рядом с лежащим и сдавленно мычит в одеяло. Сынмин, высвободившись из кокона, кладет руку на затылок Хёнджина и нежно гладит его по волосам. — Сынмина-а-а, — всё так же в одеяло подвывает тот, а затем поворачивает голову. — М? Если невозмутимость Сынмина всегда привлекала Джини, то в эту минуту она просто разносит его в клочья. Ему хочется, чтобы эта истерика коснулась не только его, но и растормошила всегда такого спокойного Сынмина. «Непробиваемый гаденыш... с самими горячими губами» — думает про себя Хёнджин, а вслух произносит: — Ты... — Да. Я знаю, что ты приходил. И не раз. Причина мне была не понятна, а давать себе надежду я не хотел, да и сил, чтобы всё додумать, у меня не было. Так что я решил сделать то, чего давно хотел. — Ты? Боялся? — Хёнджин искренен удивлён. Хотя он был уверен, что очень хорошо знает друга. А на деле это всё были лишь его мысли и предположения. — Да. — Но ты всегда такой... невозмутимый... Одна из потрясающих черт в Сынмине — откровенность. Если он доверяет человеку, другу, то на заданный вопрос отвечает абсолютно полно и правдиво. И Хёнджин удивлён. Хёнджин в мурашках. Хёнджин еле сдерживается, чтобы не сграбастать в свои теплые объятия такого спокойного, но не менее страстного, любимого Сынмина. Он слушает так, словно ничего прекраснее в своей жизни не слышал. Он смотрит так, будто это единственный человек на всем белом свете. Хёнджин счастлив. Хёнджин тихо истерит и кусает губы. Хёнджин после всей тирады жадно целует Сынмина, и чтобы совсем не лишить того последних сил, уходит в свою комнату и до самого утра терзает свой планшет и приложение для рисования. Тысячи набросков появляются за эту ночь, и одна папка наполняется множеством сохраненных файлов. — Так мы тут все поголовно сляжем. Чёрт! У нас явно карантин, — тихо бормочет Банчан ребятам, с которыми они заглядывают в комнату болеющего Хёнджина. — Я так не думаю, — невозмутимо произносит Сынмин стоя у постели больного, а затем, подходит к двери, — Не переживайте, я об этом позабочусь. — И закрывает перед всеми дверь. — Что... — Я не понял... — Сынмин-а позабóтится о нашем принце, — с улыбкой в голосе произносит Хан и многозначительно двигает бровями.