Почитай отца своего

В июне 1817 года я приехал в имение своего отца на побывку, полк наш остановился в соседнем городе и меня отпустили на две недели повидаться с родными и отдохнуть. И, признаюсь, я собирался погулять от души! В соседней от нас деревни живёт мой друг детства — Алёшка. С ним мы буквально с пелёнок, потому что отцы наши дружили, и мы могли видеться каждый день. Мы с Алёшкой одного года и всегда были не разлей вода, только вот сколько я не просил его поступить со мной в военное училище — он ни в какую. Поступил в гуманитарный университет в Москве, учился всего год, работая корреспондентом одной из газет… А потом бросил и учёбу, и работу, вернулся в деревню, и вот уже два года Алёшка мой живёт с отцом, пишет стихи и небольшие очерки. Он посылал их в журналы и уверял меня, что все идёт хорошо. Были мы с Алёшкой с детства большие шалуны, бегали по чужим дворам, по лесу, сбегали с уроков на пруд… Много чего было. Вот бы вернуть эти деньки! Поэтому первым делом я заехал к ним в деревню и был очень рад видеть его отца, Мирона Семёновича, в здравии, потому что Алёша писал, что тот серьёзно болел последние месяцы. И тогда уже с Алёшей мы поехали к нам. Отец и мать, и дворовые встретили меня тепло, и мы долго целовались и обнимал друг друга. Было много слез, воспоминаний и смеха. Следующие несколько дней я провел в разъездах — навещал приятелей, молодых, таких же как и я, повес. И домой возвращался только поздно вечером, когда слуги уже тушили свечи. Мы играли в карты, пили, Алёша прочитал несколько довольно вольнодумных стишков. Среди моих товарищей был и юнкер Сеткин. Он безостановочно расспрашивал меня про службу, так что я рассказал три-четыре истории и пару офицерских баек. Все слушали, раскрыв рты, что весьма мне льстило. В один из таких поздних приходов я встретил в сенях отца. Он стоял, строго скрестив руки на груди. — Александр, твоё поведение неприемлемо. Оно просто не достойно офицера с крестами на груди! Наверное, я слишком остро воспринял его слова, но во мне вдруг взыграло мальчишечье упрямство: я считал себя уже взрослым и самостоятельным, и отцовские упрёки казались несправедливыми. — Что хочу, то и делаю! — прошипел я. — Ты офицер! — гневно воскликнул отец. Только сейчас, много лет спустя, я понимаю, как больно ему было видеть такое моё поведение… Мой отец сам был офицером и в ранге полковника пехоты подал в отставку, чтобы заняться хозяйством. Он был суровых правил и дисциплин, владел точными науками и так же старался воспитать меня. Отец строго посмотрел на меня и, наконец, сказал: — Послушай-ка меня, сынок, прекращай это поведение или я приму меры! Он произнёс эти слова с таким выражением, что я покраснел и молча ушёл к себе. На следующий день я вёл себя тихо, к друзьям отправил слугу с запиской, мол, приболел, а сам помог по дому, почитал немного, хотел у отца просить прощения, но… никак не мог решиться. Но вот другой день запомнится мне надолго! Я с приятелями собрался навестить невесту одного них, которая жила в голоде, и с этой целью без спросу взял отцовский экипаж, намереваясь вернуть его до заката, как раз отец уехал по делам, значит, время было. Не знаю, почему мне не пришла в голову мысль, хотя бы оставить записку отцу, что я уехал туда-то и вернусь во столько-то. Я даже не задумался об этом. День задался не плохим, только, откуда ни возьмись, вечером вдруг хлынул дождь, сверкнули июньские молнии. Лошади испуганно заржали, ветер согнул деревья к земле. Конечно, все закончилось благополучно, но вернулся домой я около полуночи, пришлось подвезти друзей, весь продрогший, я замер, словно примёрз, когда увидел на пороге побледневшего отца. Сердце у моего отца доброе, но сентиментальным его назвать нельзя, старый вояка никого не боялся, и поэтому увидеть его таким для меня было в новинку. — Привет, — тихо сказал я, просто надо было хоть что-то сказать. — С тобой я разберусь завтра, — твёрдо ответил он, — а сейчас ступай к себе. Я прошмыгнул в свою комнату и сразу же завернулся в тёплое одеяло. Живот скрутило от отцовских слов, и мне стало не по себе. Я долго не мог уснуть, но потом, решив, что мне грозит лишь выговор, всего пару неприятных минут, я успокоился и погрузился в сон. Утром меня разбудил стук в дверь — это был Савелий, слуга, который меня ещё на руках носил. Он передал слова отца: через десять минут быть у него в кабинете. Делать нечего, я был одет по форме, потому что собирался сегодня в город, так и пошёл к отцу. — Ну здравствуй, офицер. Я кивнул. — Сними-ка свой мундир да ордена, приятель. Служба на службе, а дома будь дома. Я не понимал, что задумал отец, но выполнил его просьбу. — Ордена твои — признак верности отечеству и государю. С ними я вижу перед собой офицера, но без них — ты всё ещё мой сын, — пояснил отец. — Твоё поведение было неприемлемо. Я говорил тебе, и скажу ещё раз, оно не достойно офицера. Я обещал разобраться с тобой, и я считаю, что ты заслуживаешь наказания. С минуту мы молчали. Отец внимательно смотрел на меня. И вдруг он произнёс: — Снимай штаны. Я оторопел. — Стой! Ты не можешь… Я уже взрослый, офицер в конце концов! — А ещё ты мой сын, а я — твой отец, так что изволь слушаться меня. Если не примёшь наказание — иди куда хочешь. Я молчал, кровь прилила к лицу и жгла кожу. — Отец, — наконец, начал я, — я уважаю тебя и люблю. Да, я вёл себя неправильно, но исправлюсь. Это больше не повторится. — Очень хорошо, но наказания это не отменит. Снимай штаны. Я мотнул головой, развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Я не мальчишка, чтобы так наказывать меня! Весь день я провел в лесу, возвращаться домой не хотелось. Я хотел дать остыть и себе, и отцу, может он смягчит свой приговор? Но внутренний голос подсказывал, что этого не случится — уж очень крутого нрава был мой отец. Да, я чувствовал вину, мне было стыдно, что я так себя повёл, и раскаивался. Совесть грызла меня изнутри, не хотелось ссориться с родными из-за такой мелочи. И тогда я решился. Меня бросило в жар от одной мысли о порке. Я медленно возвращался к усадьбе. За домом у нас был ручей, поросший ивовником. Я остановился перед кустом и задумался: действительно ли мне надо срезать эти прутья, нести их отцу, самому ложиться под розгу? «Надо!» — осознаю горький ответ. Я сломал полдюжины веток, скривившись от понимания, что скоро они запляшут пониже спины. Веник получился не большим, но пугающим. Наверное, ещё несколько стоит сломать? Я ведь сам убеждал отца, что уже вырос… Значит и наказание должно быть строже. Когда я проходил по двору, Савелий заметил меня и несомненно заметил мою ношу, хотя я и старался скрыть её. Старик только одобрительно кивнул мне и вернулся к своему занятию. Отец был в своём кабинете. Я остановился перед дверью и выдохнул. Постучал. Отец сказал «войдите», и по тону его я понял, что он занят чем-то. Я вошёл, и отец поднял голову и с удивлением посмотрел на меня. Я угадал: он был занят бумагами. Я сжал розги в кулаке, мои пальцы были ледяными, живот стянуло в узел… — Отец, — я поступил взор, — прости меня. Я был не прав. И если ты решил, что я заслуживаю это наказание… Я готов принять его. И я протянул ненавистные прутья отцу. Не смея поднять взгляд. Слезы уже щипали глаза. — Ложись. Я, засопев, спустил штаны и лёг. Отец ударил сразу двумя розгами. Опять. Опять. Хлелесткие удары всё сыпались на мою задницу. Вдруг отец остановился. Он сменил изломавшиеся прутья и продолжил порку. Только на двадцатом ударе я вскрикнул. Розги впивались в кожу, и терпеть я уже не мог. На тридцатом слезы уже во всю текли по моим щекам. И, наконец, отец разрешил мне подняться и заправиться. — Прости, папа. — Уже простил, сынок, — тихо сказал он и крепко обнял меня.