Чайник без ручки.

      Намджун любил себя не жалеть. Ещё больше любил жертвовать. Ещё больше – Сокджина.       Пследние дни его осени, потерялись в кружке заваренного наспех чая; пресного и слишком горячего, чтобы пить, не обжигая губы. До ужаса скучно. Намджуну было плохо. Его шаг был подобен шагу бездомного, усталого, обременённого существованием. Его взгляд – воплощение смиренности и слёз, по-разбитому, осмеянному вчера.       Сегодня у него первое свидание. Не то, чтобы в жизни, я имею в виду, первое с Сокджином. Ни то, чтобы они ранее были не знакомы и ещё не гуляли вместе, но...Но. Сегодня особенный день.       Намджун переживал с утра. Он судорожно поправлял воротник рубашки и в тысячный раз исступлённо буравил наручные часы, будто в этом есть толк. Из открытого настежь окна, летели листья: пересушенные до предельной хрупкости.       Сокджина нужно ждать. Он не приходит заранее и не приходит вовремя, он не опаздывает случайно. Он хочет, чтобы о нём думали, тревожно перебирая мелочь в кармане, жаждали его появления и будто во всём мире Намджун единственный, кто мог это гарантировать.       Сегодня природа умирала. Её хоронили под снегом. Спокойно и тихо, как ночью этим утром. Намджун решил не идти на свидание, а Сокджин, со злостью, с обидой и пачкой медового печенья, прилетел к его дому. Намджун неплохо спал этой ночью, но корчил сонный вид, жаловался на мигрень, коей не страдал и лгал о внезапно появившихся делах вчера, которых не было. Сокджин ясно понимал – их отношения, те, что больше чем дружеские, по плану должны начаться сейчас, но безвкусная ложь Джуна испортила момент. А может всё так и должно быть? Без подражания сказкам, где нет места неуверенным в себе и во всём вокруг Намджунов и нетерпеливых, нервных Сокджинов.       — Я бы хотел почитать такую сказку.             Намджун его проигнорировал, суетился на кухне, со спичками которые не поджигаются, и чайником, который без ручки. Сокджин уверен – вещи в доме и их хозяева взаимосвязаны на столько, что хозяин становится этими вещами, а вещи хозяевами дома. Скоро Намджуна нужно будет ставить на плиту греться, а чайник без ручки будет бегать вокруг и делать что угодно, лишь бы не смотреть в глаза. Так всё и будет, если ничего не предпринимать.       Чтобы в квартире было не столь уныло и голо, наверное, нужно для начала включить свет. Сокджин приходил очень часто с пряностями и пивом, бил ладонью по выключателю и всё приходило в норму. Оживало. Для полного погружения стоило бы описать, как в синей тьме Намджун, забившись в угол раскачивается и плачет, а при вспышке света щурится красными воспалёнными глазами. Но это не правда. Скорее Сокджин появлялся в моменты чужого сна или залипания в монитор старого компа, у которого, знаете, процессор под столом так шумит, что будто бы взлетает или готовится взорваться, тут как повезет: то ли чудо, то ли трагедия.       — Хей, балванчик, может вместе жить будем? — опираясь спиной о плечо сидящего на стареньком диванчике Намджуна, играющего в какую-то 8-битную аркаду, интересовался Джин.       Намджун слышал, но не знал, что сказать, ибо не верится, а ещё кажется, что над ним хотят жестоко подшутить. Выжидал, следил за чужой интонацией и ритмом дыхания.       — А что-о? У меня вещей немного, так, чтобы условия для жизни создать. Без животных и детей, коренной кореец, без вредных привычек и со стабильным заработком! Так что, будете сдавать мне вашу бутку, сонбэним?       Сокджин смеялся, не скрывая дрожь в голосе и теле. Намджун, возможно и нарочно словил гейм овер, положил голову, приминая ухо с острой серёжкой, на чужую макушку и замер.       — Ну?       — Буду только рад.       Какое-то время, счастливы были оба. Не то чтобы безгранично и без памяти, просто не умирали и то хорошо. Были рады видеть друг друга двадцать четыре часа в сутки. Пришлось много с чем мириться, осваиваясь в жизни, которая называется «совместной». Намджун учился не шуметь по утрам, которые у него начинались в четыре или раньше. Учился отвлекаться от игры. Учился реагировать используя мимику, на чужие слова, а не проигрывать все чувства и эмоции лишь в одной своей голове. Сокджин пытался говорить не так часто, как нравится, а нравится говорить, обычно так много, пока не устаёт челюсть и не начинает болеть горло. Старался не пропадать надолго за пределами дома, чтобы Намджун не решил, что тому тоскливо быть с ним. Учился принимать кривые, выдавленные с усилием улыбки и верить, что это то проявление любви, которое он заслуживает.       — Смотри, солнце, это наш новый друг. Джун, ну смотри...       Сокджин, держа в руках пятнистую собачонку, стоял в гостиной, улыбался тепло и умилительно. Намджун резкими поворотами головы давал понять – я не могу определиться, что интереснее: ты или абстрактная стрелялка на экране.       Вообще, Намджун неуверенный в себе человек. Он ненавидел вспоминать себя. Он хотел доказать каждому – что он не такой, каким его видят люди, но его не слышали, ибо люди не умеют читать мысли. Его существование – скандал. Его любовь – умирающий букет когда-то любимых цветов. Намджун часто говорил, что ему страшно поверить в то, что его любят и поэтому он пытается от этого скрыться.       — Я знаю то, что люблю всё, что с тобой связано, это правда. Но если я позволю себе считать, будто имею право с тобой этим делиться, то.... Я не знаю. Вдруг я люблю тебя больше, чем ты меня и тебе покажется это смешным? Моя большая любовь по сравнению с твоим увлечением будет для тебя забавой или обузой. Ты же в любом случае не будешь со мной вечно. Ты уйдёшь, как уходят все и мне будет больно. Так лучше с самого начала готовиться к отсутствию тебя, чем прыгнуть в эту совместную счастливую жизнь с головой, а потом не вынырнуть.       — Джун-и, солнце...       — А потом не вынырнуть.       То, как Сокджин целовал Намджуна называется таким словом, которого нет. Это и трепет и забота и аккуратность и отчаянная вера в то, что этот поцелуй не последний. Сокджин отчаянно верил. Намджун смиренно надеялся. Дурной дуэт несчастных, живущих в их персональном счастье(!)       Первый снег. Намджун мёрз без одежды, ключицы выпирали, позвонки тоже. Сокджин его со спины обнимал, укутывал в одеяло, сидя позади на их общей кровати посередине гостиной. Подушки пахли ягодным шампунем Сокджина, стены с ободранными обоями в цветочек напоминали об отсутствии денег и пустом желудке. А скоро новый год, скоро всё изменится, но куда, в какую сторону, страшно думать. Намджун чувствовал счастье в минуты, когда было так, как сейчас, с руками Джина поперёк живота, с губами на шее и теплом от его тела. Он чурался своих чувств, боялся их и разрывался на части, погибая в своём страхе быть покинутым.       — А скоро 2023 год. Что делать? Куда дальше? Мы с тобой остановились на одной точке. Без работы, без целей, без ничего. Продаём вещи из дома по средствам сайтов и...       Сокджин обнимал его крепче, уверяя, что всё так и должно быть, солнце, мы не в сказке, в которой у Намджунов и Сокджинов всегда есть деньги и сумасшедшие планы на свою жизнь. Мы далеко не в сказке.       В итоге все, что им оставалось делать – это молча наблюдать, наслаждаться и пытаться запомнить.       Намджун чувствовал, как Сокджину грустно здесь. С ним.       Они целовались на кухне, пока закипал чайник, тот, что без ручки. Намджун прижимал своего мужчину к столу, обнимал за талию так, будто пытался слиться с ним в одно единое существо; будто возможно поселиться в другом человеке, меж рёбер и почувствовать себя в безопасности. Сокджин повисал на нём, обнимая за шею, утыкаясь лицом в плечо, говорил, как сильно ему его не хватает порой. Не хватает, когда они спят и не видят друг друга во снах.       Намджун любил себя не жалеть. Ещё больше любил жертвовать. Ещё больше – Сокджина.       Когда Намджун созванивается с родителями, то начинает злиться ещё больше, ибо они, будто рады тому что он говорит. А говорит он следующее:       — Съехались, да. Давно. Вот только сейчас ссоримся часто. Посуда бьётся, кружки в головы и стены летают. Жесть, в общем, а я люблю его. Тогда почему ссоримся? Я зачинщик, да-а... Почему ссоримся? Потому что я люблю его.       Намджун знает, как это, когда душно с человеком. И он прекрасно может представить как выворачивает наизнанку Сокджина, когда тот рядом с ним. Он знает, ибо верит. Нельзя быть таким эгоистом, Ким Намджун, нельзя... Если тебе рядом с ним жить хочется, это не значит, что человека мучить надо. Он врать тебе устал уже.             Сокджин всё чаще не выдерживает. Срывается. Кричит. Разносит дом в пух и прах. Сбегает и возвращается, ибо по другому никак. Страшно от того, что Намджун не бросает попытки переубедить его во лжи и кажется, он начинает ему верить. Чтобы не потеряться, приходится жить, повторяя в голове без остановки: «Я люблю его. Я люблю Ким Намджуна». Если Сокджин позволит этому идиоту переубедить его в этом, то мир, конечно не сломается, но Сокджин будет чувствовать себя паршиво.       Дорожки занесло снегом. Сокджин оставляет то, что осталось от его вещей и уходит. Намджун доигрался в жертвенника, а Сокджин устал. Он смотрел на него и не находил в тёмной фигуре в углу ничего от Намджуна. Тень. Чайник без ручки и не больше. И ему было до крика в толпе больно смотреть на него. И если бы Намджун не орал на него, как сумасшедший, то никогда бы не случилось того, что случилось.       — Джун-и, ты заботься о нашем друге, ладно? И на будущее: если ты не любишь себя, это не значит, что люди не способны тебя любить.       Намджун на этот раз, в синей тьме забившись в угол раскачивался и плакал, а при вспышке света щурился красными воспалёнными глазами. Это была правда.       — Не сиди в темноте, Солнце.