кровавое сплетение

Великобритания, Лондон, 1998 год. Эта была площадь. Молодому человеку казалось, что это была площадь. В округе стояли почти развалившиеся дома, еле стоячие на твёрдом тяжелом фундаменте. Рамы окон были сломаны, будто исцарапаны острыми желтыми когтями, принося ужасную головную боль, стоит только представить это ужасный, скрипящий звук, воображаемый, но настолько чётко вырисовывающейся в голове, что с лёгкостью свело бы тебя с ума. Окна пробили насквозь, создавая имитацию чёрной дыры, куда мог с лёгкостью пробиться утренний солнечный луч света, озаряя силуэты беспорядка, проходя насквозь. В некоторых домах отсутствовали двери, так и маня зайти туда, спрятаться. Даже внезапно подступивший холод говорил ему об этом, ветер продолжал что-то неумолимо шептать на ухо, заглушая мужские стоны отчаяния. Тучи закрыли звёзды, не позволяя тем светить, а, быть может, так было куда лучше. Дождь продолжал плакать, рассыпая множество слёз, которые постепенно превращались в крошечные озёра, которых прозвали лужами. Холодные капли стекали с навеса на землю, преодолевая долгий путь по водосточной стальной трубе, ведущей к железным люкам, откуда доносился еле слышный «дзынь». А железный зелёный фонарь лишь слегка пошатывался, издавая самые омерзительные скрипы ржавого столба. Осколки разбитых плафонов поддавались ветру, перемещаясь, отдаляясь от фонарного всё дальше и дальше . Асфальт, неприятно влажный и тёмный от недавних капель, не был ровно уложен, как когда-то, ибо теперь он принял вид обломков, окружённого многочленными грудами камней, будто вырванного из земли. Машин не было. Или может, если выразится более правдоподобно — цельных конструкций не было. Совсем недалеко от главной часовни лежала, перевёрнутая на бок, легковушка тысяча девятьсот четырнадцатого года. Такая старая, ржавая. Видимо человек не справился с управлением, когда опасность достигла его, а быть может холодный, беззащитный, он укрылся под занавесом автомобиля, закрывавшего его тело полностью. Голову пронзило колющей болью, казалось очередное беспамятство. «Нет, только не это! Я не хочу чувствовать это заново, чувствовать как меня режут изнутри. Поддаваться тебе Я не намерен. Остановись же, Тео». Руки не слушались и дрожали, и ноги вовсе обмякли, усаживая его на сырой асфальт. Соленные слёзы перемешивались с ледяными каплями дождя, уже не давая понять являлись ли они таковыми: плачет ли он, или это просто дождь, стекающий по щекам, по светлым волосам, по ресницам, затекая за шиворот, капая на колени. К горлу подступился комок из-за чего парень подавился своими же слезами и зашёлся в кашле. Юноша что-то мямлил про себя, не разбирая собственных слов, обхватил себя за голову, пытаясь словить свои мысли воображаемым сачком и вернуть их обратно. « А тебе знакомо это чувство, сжигающее тебя изнутри, рвущая сердце боль разобщенности, такая острая и внезапная, что хочется кричать, окутавшись в чувства беспамятства? Всё вокруг кажется чужим. Чувствовать потребность постоянного контакта, потребность чувствовать друг друга, ощущать тепло и нужду стало невыносимо. Никому не хочется знать, и если бы я впервые за несколько лет понял, что происходит со мной, ранее может и справился с этим, а не считался с этим, будто был душевно больным. Был психом, и о, да, может я и сейчас им являюсь, но определённо разум не до конца покинул меня и я могу соображать малейшие вещи, не сомневаясь в своём выборе. Тогда его не было. Этого выбора не существовало. Я лежал на сыром, старом, гравийном асфальте, пока слёзы стекали за шиворот и о, святые некроманты, кто бы мог подумать, что сейчас я не буду чувствовать себя так же. Не стоит убегать от этих чувств. Они всё равно достигнут тебя, разъедая душу, маня за собой. А осталась ли у меня кровь в венах в этот момент? Увы, я не могу сказать, но подмечу, что адреналин отлично выполнил свою работу, разжигая всё на своём пути, пока ты остаёшься для неё сердцевиной мишени.» В ушах послышалось чертово жужжание. Малфой осторожно убрал руки с лица, постепенно открывая пустые обезумевшие глаза. Изображение было размыто, но мозг пытался сфокусироваться на чёрной картинке, представшей перед ним. Это казалось тёмным пятном, развивающимся, как белое полотно на ветру. Или нет… Это было облако! Очертание начало проявляться, Малфой действительно увидел перед собой крутящееся облако, ибо оно действительно будто так и развивалось на ветру. Существо пусто глядело на его не имея инициативы напасть или попытаться провести его в чувство. Оно было совершено равнодушным к нему, к его обезжиренному состоянию, впивавшийся то ли взглядом, то ли просто чувствовавший присутствие человека. Тварь осторожно опустилась на землю, принимая форму человеческого тела. Ноги, руки, голова, шея — теперь недавнее «оно» не казалось чем-то пугающим. Перед ним оказался человек ростом с него самого. Драко прижался к бордюру, мотая отрицательно головой, чтобы прийти в себя. «Может это сон, да точно, или может чья-то шалость, но будь оно так, тот сильно пожалеет об этом, и пусть помянет мои слова» — Ну здравствуй, Драко Люциус Малфой, — выпрямился человек. Его глаза оставались пустыми, походя на чёрные дыры, а сзади тускнело, слегка пропускная хозяина вперёд нечто мрачное, что совсем недавно напоминало затенённое атмосферное хаотичное образование. — Т-Тео, это же слишком правдоподобный сон, он сводит меня с ума, да? — сквозь слёзы, промямлил он. Человек молчал, сколовшись над ним. Его эмоции казались наигранным мертвым равнодушием, оставляя по себе неприятное впечатление до ужаса раздражающего и могла бы показаться притворность, коль бы не был равнодушно спокоен. — Но как? Это невозможно. Волшебники так долго упоминали чертова обскура, пытались найти его во избежании опасности, пытались найти его всеми тёмными силами, черт его побери, чтобы противостоять…тебе? В голубых глазах мельком показалась надежда, но — нет — это всего-навсего отблеск железных прутьев балкона. — Оставь эти нотации при себе, мистер Малфой. Мы все сейчас знаем, что в газетах явно нет лжи, которую ты ожидал там увидеть. Министерству не нужна диффамация глупых статей, — его речь казалась совсем невозмутимой. И пусть это окажется жалкой иллюзией, чем кто-то попробует поверить в это вновь, — бесшумно вздохнуло существо. — Но как? Как ты допустил такую ошибку? Нечто напоминавшее Нотта-младшего оскалилось, делая короткие шаги вперёд, что вынуждало опереться на асфальт сильнее. — Как Я допустил такую ошибку? Это как Вы посмели заключить во мне эту тварь. Из-за вас, людей, я стал таким, кем явлюсь, именно из-за ваших глупых ошибок и ты, глупый выродок гнилого человеческого волшебного общества, пытаешь обвинить в этом меня? Малфой вздрогнул, слышать равнодушно спокойную речь было невыносимо, будто вся ярость накапливалась внутри и скоро вырвется из жёстких прутьев клетки, ибо это пугало. — Это всё из-за твоего отца, да? Во рту не осталось воздуха. Сухость давила настолько, что заставляла немедленного заткнутся, не давая путь воздуху, перегораживая путь кислороду, застревая в горле невыносимо огромным комком. — И что Ты сможешь изменить? Что во Мне ты можешь изменить сейчас, Драко? Парень молчал, пытаясь справится с сухостью в горле. — Дай угадаю, ты пришёл сюда чтобы аккуратно напомнить мне об этом, да? Напомнить кем Я являюсь, напомнить, кто Я есть на самом деле, потому что ты всегда поддерживаешь отца, ибо никогда не можешь высказать своё чертовское и никому не нужное мнение, не можешь сказать, что ты не такой, не можешь отстраниться и бороться, потому что ты папенькин сынок, готов ради поддержки репутации «прекрасного» на всё. Это же так работает в твоей семье, мистер Малфой? — тембр голоса стал чуть ниже, в конце концов переходя на абсолютный шёпот. Малфой быстро, разглядывая его исподлобья, замотал головой: — Резон? Ради чего всего это? Славы? «Ну чего ты молчишь, идиот, отвечай мне, немедленно скажи ради чего ты сделал это, ради чего предал свою семью, ради чего предал волшебников и ради чего предал нашу дружбу? Ну почему ты не говоришь ни слова. Ты боишься? Боишься, что кроме меня кто-нибудь узнает об этом? А не ты разве упоминал мне, что твоя жизнь никому не интересна? Ты боишься прелюдий? Боишься, что люди способны на очередное предательство? Ты разогнал эти толпы и всё ещё бесишься почему одинок. Так скажи: чего ты так боишься?» — Всё зашло слишком далеко, — чёрное облако продолжало кружить где-то сзади него, будто было на цепи, не имея возможности разорвать её. — Я скорее признаю себя слишком слабым, чем вновь соглашусь со словами «его-величество-магловской-похоти». Эти силы, они так глубоко запечатаны, но с такой лёгкостью поддаются мне, и порой я думаю, что мне начинает нравится эта забава и пусть она принесёт людям жертвы, сострадание, пока я буду получать удовольствие и отраду, что удовлетворяет меня, — человек-существо закрыл чёрные зрачки, втягивая холодный воздух, — Я никогда не хотел убивать, не хотел быть причастным к многочисленным убийствам, что требовалось и казалось великим почтением для людей в чёрных масках. Единственное, что меня не пыталось удержать так это страх. Я был просто запуганным до смерти мальчишкой, играющий роль Вольта в пальцах главы семейства. Я просто хотел быть лучшим для него, чтобы стать достойным человеком, но с каждой возможностью я упускал это и рассудок покидал меня всё быстрее. Видимо я просто просчитался, я не знаю, где была моя ошибка, не понимаю, когда должен был развернулся и пойти назад — при очередной попытки сдержать обезумевший крик или в тот час, когда стоял нал гробом матушки, — обскури распахнула веки, представляя собой красивые синие глаза, подобны морской водной глади. Теперь Драко узнал его. Его худощавое, изнеможенное телосложение, чёрные пальцы костлявых холодных рук, иссохшие, разбитые губы и слегка растрепанные кудри, слезающие на лоб, прикрывая царапины, будто так и нужно. Чёрное пальто давно обмякло, четко вырисовавший портрет тонкой фигуры. Его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми на его худобой аристократической руке. Ремень чёрных брюк словно сдавливал его выраженную тощую талию, затянутый слишком туго. — Неужели всё дело в матери, Тео? Вся эта боль ради человека, которого ты так любил, заставило тебя отдаться и превратиться в нечего ужасное, нечто то, что могло разрушить не только твою душу, но и весь чертов город? Светловолосый парень не пытался скрывать своих слёз, всё также тихо падающий на оголенный асфальт. Он втянул ртом ледяной воздух, распробовав несколько капелек воды на вкус. — Нет, дело вовсе не в ней, я просто… «Глаза. Его глаза. Он смотрит на меня сейчас. Смотрит, уставившись лазурными глазами в мои радужки, вглядываясь в девичьи слёзы.» — Знаешь, какая вещь должна была остаться после смерти моей матушки, Драко? «Он назвал моё имя. Сука, что с тобой.» Тот отрицательно замотал головой. Обнимая себя крепче, Малфой стал слегка покачиваться не в попытках усесться на одном месте. — Последнее воспоминание, которое я до сих храню в своей памяти...мгг, — промычал он, — я совсем не помню сколько мне тогда было. Может лет восемь-девять, но будучи стал работать в мастерской, находившееся в северном крыле Мэнора. Там обычно никого не было, его шагов не слышно, да и у эльфов не было возможности трансгрессировать туда, ибо кто-то поставил щит, не позволяя открыть пугающий проход, или, стало быть, единственный выход, — Теодор задумался над чем-то, подчинившись воспоминаниям, а после с некой опаской продолжил, — вечная суматоха сводила меня с ума и в итоге я просто потерял самообладание, когда вдруг понял, что очередной проект шёл ко дну. Эта была лёгкая паника или, быть может, непроходимая дрожь становилась страхом. Я так молил его не прикасаться к моему единственному проекту, сделанного с не малым применением усилий моей покойной матери, это всё, что осталось у меня от неё, да идёт оно всё к черту! А эта надпись в конце… никогда её не забуду — «Мы готовы на всё ради твоей улыбки, ради твоего счастья, милый Теодор.», — а он, вместо обещанной матери улыбки заставлял молить о пощаде и раскаяниях в озере лжи, которая не должна была быть раскрытой. Я делал всё, чтобы сохранить работы матери, но не смог, ибо они были навсегда уничтожены. Парнишка засунул ладонь в кармах, что-то быстро нащупав. Теодор Нотт наклонился к почти насмерть оледеневшему телу светловолосого юноши, протягивая железное украшение на цепочке. — Она оставила его тебе и ты до сих пор хранишь его, так ведь? — Ах, ты слишком остроумный сегодня под вечер, Драко. «Улыбка. Он улыбнулся мне, и казалась она такой искренней во мраке, главное чтобы мне не показалось это. Я хочу её запомнить.» Малфой замолчал, опустив голову вниз, будто изучая неведомое: — Маглы… Люди, они всё знают. — Мне-то на кой черт эта информация? — Ты шутишь? Это ебаный ублюдок разыскивает виновника непреодолимой тёмной силы, которое не может взять себя в руки и прекратить это, ибо люди сошлись на жестоком мнении — это всё ведьмы. Министерство прикончит тебя, если узнает кто это существо на самом деле, а люди начнут полагаться на чертовщину, убивая невинных людей. Мне лишь хочется верить, что… — Я найду ребёнка. Я обещаю, я найду ребёнка. — Какого ещё к черту ребёнка, Нотт? Ты не посмеешь убить кого-то, слышишь? Я не позволю тебе этого сделать, — Малфой немедленно встал на ноги, оперевшись ладонью за бортик асфальта. Внезапно, ладонь пронзила изнывающая боль, и Драко, повернув голову в сторону, увидел окровавленный след глубокой царапины, кровь из которой, текла по запястью, беззвучно хлюпая на каменные блоки. Молодой парень искривился, скрепя зубами, прикусывающие тёмно-алые, от экстравазата, губы. Послышались жалобные стоны мучения, раздававшиеся эхом в барабанных перепонках. Нотт слабо смыкал губы, подобно копируя мимику ненавистника. Очертание подпевалы наклонилось вперёд до предела, вглядываясь в пустые расширенные зрачки. Заискивающий взгляд не отрывался от бледного силуэта, выражая готовность рассказать чуть больше, чем планировалось, внушая доверие и сострадание. Но за всё же нужно платить, ведь так? — Кому-то нужен обскур, чтобы убить намеренно и вот в чём незадача, — значки Тео блеснули чёрным цветом, закрывая помутнения радужки. Существо сзади стало искривляться, обвивая шею хозяина. — Я это делаю по своей воле, мне никто не нужен, старый друг, — прошептал он на ухо Малфоя, осторожно касаясь носом щеки. — Ты убьешь меня, Теодор? Голос казался сухим, но чёрная дымка в глазах тут же исчезла. — Люди жестоки. Они не учиться на своих ошибках, сколько бы шансов им не давали. Они не пытаются измениться. А, если и поймут, ты думаешь у них будут силы, будет надежда, чтобы всё изменить? Чтобы не произошло они никогда не признают своей ошибки. Начнут капаться в прошлом, чтобы найти в нем правильные аргументы и факты их, да будь она проклятой, правильности. Никто не умеет признавать свою вину, никто так и не научился. И даже после того, как ты встал на сторону отца я продолжаю любить тебя, проклиная это чувство. Пытаюсь капаться в прошлом, чтобы доказать себе, что слеп и невинен, обманывая себя, делая только хуже, но каждый раз, копнув глубже, я вспоминаю только тебя и этот идиотский разум вновь меня покидает. Ты предал меня Драко Малфой, а я идиот думаю, что ты изменился, что стал другим, продолжаю заново влюбляться в тебя. И после этого ты продолжишь думать, что я способен на это убийство того, которого я люблю всем чёрным, окровавленным тьмою сердцем? Ты это хочешь услышать от меня, я же прав, любовь моя? Пульс учащается. Ощущается перебои в сердце. Чертова аритмия. «Сердце готово выпрыгнуть из груди, но всё же, то навсегда останется изумительной метафорой, вот только мне что-то подсказывает, что это не подвластно литературному термину» — Убил дорого человека и пытаешься убедить меня в обратном? — Он мне никогда не был дорог. Я просто хочу чтобы ты знал это перед… — Смертью? — Теодор дотронулся тыльной стороной ладони до его лба, пока губы что-то тихо мямлили похожее на «моей?». — О нет, не думай так, Драко. Ты просто должен был знать это перед тем, как я задохнусь остатками атомного воздуха.