У нас был свой язык любви

Арсений в полумраке общажной комнаты кажется каким-то нереальным, сбежавшим из воображения, воплощением затуманенного алкоголем мозга. Антон рассматривает точеный профиль, прослеживает глазами мягкую, слегка распушившуюся челку, обводит кнопку-нос, при взгляде на который всегда хочется сделать "буп", но он знает, что Арсений ему такую шалость вряд ли простит; спускается к губам, тут же переводя взгляд на острую скулу, чтобы не поддаться соблазну, и глазами соединяет в созвездия рассыпанные по коже родинки. Арсений если и замечает нескрываемый пристальный взгляд, то виду не подает, но Антон замечает, как на шее проступают красные пятна, а уши медленно, но верно розовеют. Арсений смущен таким пристальным вниманием, и Антона это почему-то по-детски радостно умиляет. Он знает и прекрасно видит, что Попов невероятно красивый, но сейчас тот кажется каким-то совершенно невозможным, манящим, пленительным, гипнотичным, и непонятно, то ли это у Антона уже совсем потек разум от влюбленности в Арсения, то ли выпитое пиво усиливает эффект. Он отставляет полупустую стеклянную бутылку на тумбочку около кровати и включает какую-то невозможно сопливую песню на телефоне, подходя к Арсению и протягивая к нему руку. — Станцуем? Антон заглядывает в глаза и видит там смесь непонимания и удивления. Арсений таращится на него несколько секунд, но не отказывается, а, напротив, кладет руки на плечи, давая немое согласие, и придвигается ближе, оставляя между телами расстояние размером с ладонь. Внутри Антона растет водоворот из чувств и эмоций, с которыми оказывается очень сложно совладать, в горле вмиг пересыхает и хочется машинально облизать губы от желания поцеловать Арсения прямо сейчас. Но он не дает эмоциям взять над собой верх и обнимает Попова за талию, скрещивая руки у того за спиной. Они даже не танцуют, скорее топчутся на месте, слегка двигаясь из стороны в сторону, одна песня сменяется другой, а глаза хочется предательски отвести, потому что смотреть в глубокие, чистые-чистые, с небольшим пьяным блеском голубые радужки сейчас становится сродни падению в бездну, но Арсений смотрит в ответ, и Антон не позволяет себе отвернуться от него. Они двигаются так то ли пятнадцать минут, то ли целый час — время почему-то становится тяжело рассчитать из-за переполняющих чувств, пока телефон не пиликает полностью севшей батарее и не отключается. Луна заглядывает в небольшое окно, подсвечивая Арсовы глаза, отчего те кажутся совсем уж нереальными, какими-то сказочными, светящимися и почему-то максимально открытыми, — нет, не распахнутыми, как у дешевых резиновых игрушек, на которые надо нажать, чтобы их глазные яблоки по-страшному выпрыгнули из орбит, — а такими, словно через них можно всю душу увидеть, все то, что таится внутри, то, что Арсений так тщательно от всех скрывает, не подпуская никого близко. Антона вот подпустил, да так, что тот увяз пуще прежнего, даже не пытаясь выбраться из пучины. Они так и продолжают стоять, как замерли после затихшей музыки, смотрят друг другу в глаза, и Антону все же нестерпимо хочется Арсения поцеловать, даже сильнее, чем до этого. Он почему-то уверен, что его губы суховатые, но невероятно мягкие и теплые, целующие со всей нежностью и самоотдачей. Шастун снова облизывает губы, подаваясь ближе и еще пристальнее заглядывая в глаза. — Можно тебя поцеловать? — тихим шепотом, едва слышно, со страхом, что Арсений сейчас рассмеется или вовсе даст ему в глаз, сказав, что он не такой, и хлопнет дверью. Но Арсений не смеется, не бьет, не уходит, даже не отвечает, он просто подается вперед и целует сам. Сначала легонько, едва касаясь, а затем все более напористо, кусаясь и дразнясь, словно дорвался до того, что ему долгое время запрещали. Антону кажется, что если бы он не держался за Попова, то тут же упал бы, потому что колени предательски подкашиваются, в голове шумит кровь, а сердце заходится в бешеном темпе, он даже боится, что этот стук будет слышно в ночной тишине. Антон в переизбытке ощущений тонет безвозвратно, Арсения отпускать не хочется; он сильнее сжимает руки на его талии и притягивает ближе, углубляя поцелуй, упиваясь долгожданными прикосновениями до кружащейся головы. Арсений отстраняется через несколько секунд, чтобы вдохнуть закончившийся воздух и упирается лбом Антону в грудь, тяжело дыша. Шастун жмурит глаза и поглаживает Арсовы лопатки сквозь тонкую ткань футболки. Под окнами на проезжающую мимо машину тявкает какая-то собака, а в голове путаются мысли, то разбегаясь, то сматываясь в тугой клубок, из которого одну внятную никак не выходит поймать. Арсений чуть приподнимает голову и чмокает Антона под подбородком, притираясь носом к шее, отчего по коже разбегаются мурашки, пуская импульсы удовольствия. Если бы Антон мог, он бы заурчал как кот, настолько ему сейчас было хорошо и хотелось задержать это мгновение как можно дольше; или запечатлеть его на обратной стороне век, чтобы навсегда оставить счастливый момент в своей памяти. — Я, кажется, слишком долго этого ждал. — Арсений хихикает и прижимается еще ближе, чуть ли не сливаясь с Антоном в одного человека. — Ты мне нравишься. — Ты мне тоже нравишься. Даже представить не можешь, насколько сильно. Антон опускает голову и видит, что Арсений снова смущается, вызывая еще больший прилив нежности. Антон чмокает Попова в макушку и тянет за собой на кровать, потому что ослабевшие ноги отказываются держать его в вертикальном положении. Они так и ложатся в обнимку, каждый пытаясь разобрать поток мыслей в голове. Но одно ясно обоим — сейчас они точно счастливы.