Вечное сияние чистой любви

Я каждую ночь вижу его во сне. Будто наяву облик его, мучающий меня, терзающий. Он похож на дым, и я не могу схватить его руками. В нём переливаются черные и красные отсветы. Но мне почему-то кажется… что это ложь. Он стоит ко мне спиной, и я вижу только этот черно-красный мрак… черно-красный мак. Целое поле красных маков, а трава — черная. Шумит ветер, качая траву, она шепчет, будто сон наяву. И что-то хочет мне сказать. Будто не поле это, а могила всего одного человека. Широта поля — это широта его самого, его души, его человечности, даже его красоты. И маки шепчут, будто пальцами на струнах, шевелящиеся ветром. Шепчут мне шепчут… «найди, найди, найди». А я не могу, я ничего не понимаю, какая-то страшная душевная боль сжимает мне горло, и я теряю себя в беззвучных рыданиях, словно с моей жизнью произошла такая катастрофа, что нынешний я — лишь призрак прежнего. Но где, где те могильные курганы, где то черное поле, усеянное красными маками, где, где?! Куда мне идти, где мне искать, к чему обращать слух, к чему обращать взор? Я хожу по этой земле уже столько лет, но всё не то… и все не те! Вы все не те, боже, вы все не те! И из дыры в моей груди рвутся измученные стоны, будто душа моя сидит в тюрьме в этом теле и мучается, мучается! Я даже был готов убить себя, ведь не может же человек вынести подобную муку, ведь это же горе, горе! Когда душа так болит, когда себя не знаешь, когда ничего не помнишь, но… болит. Оно болит, болит, болит! И я просыпаюсь, весь в поту и слезах. Часто меня окружает лишь лес, стены пещеры, реже — дом, где удается переночевать. И я больше не могу заснуть, а вокруг тьма, рассвет еще не близко. И ничто меня не пугает сильнее, чем эта боль. Даже черный от ночи лес, тихий, с его зловещей тишиной или такими же зловещими шорохами нисколько не пугает меня, потому что боюсь я другого зла. Я не знаю, что со мной было сотворено, кто я на самом деле, куда исчезли мои воспоминания. Всё, что мне осталось, так это лишь боль, объяснить которую я не в силах ни словами, ни чувствами. Просто… боль, будто душу вырвали и куда-то бросили. Вот и хожу по миру, ищу, где же её могли бросить. Мне всё равно, как она выглядит и что из себя представляет. Я просто… хочу домой. Но где мой дом, где те, кто меня знают, кто меня ищет. Или… нет тех, кто бы меня искал? Один лишь я ищу… без памяти, без имени, без смысла. И создать другую жизнь из-за этого не могу, потому что эта дыра в груди выплескивает скорбь и топит меня в ней беспощадно. И всё же… какой-то голос во сне зовет, но не является. Я слышу, как он плачет, будто расстояние между нами — это его воля. Но и он от него страдает, быть может это он меня защищает. Но от чего? И куда исчезла моя память, мои чувства… мое Я. Любил ли, любили ли меня? Я ничего об этом не знаю. /// Чэнмэй поднялся рано. У него были свои причины нарушить привычный для себя график и проснуться ни свет, ни заря, а ведь лег он, ни много ни мало, аж в три часа ночи, а проснулся где-то в семь. Вообще Чэнмэй не понимал, как люди добровольно могут себя мучить, когда предпочитают не выбирать себя и свою жизнь, взамен, словно очерненные каким-то суицидальным мышлением, слепо ищут ради кого бы этой самой жизнью пожертвовать. Для него, этого свободолюбивого страстного молодого юноши, виделось немыслимым проснуться от чего угодно, но не от личного желания это сделать, а поднявшись куда-то спешно идти, срочно заниматься чем-то, тратить на это все свои силы. Он, этот молодой сатир, не мог представить себе утра, которое не встретил бы наедине с любимым чаем или медовой водой, а уж где он его встречал разницы не имело: на ветке дерева, в кресле у окна, сидя на заднице любовника, с которым провёл ночь. Чэнмей слишком страстно любил жизнь, чтобы отказываться от себя, который её любил. Поэтому он не приносил себя в жертву работе на поле, семье, мужу/жене, детям, клятвам, которые не давал, ожиданиям, потому что никогда ничего и ни от кого не ждал, а сам придумывал и сам исполнял обещанное. Он жил так, как чувствовал, а чтобы чувствовать, нужно было выбрать себя, а не приносить себя в жертву. Живущий внутренней интуицией и полагающийся на инстинкты, Чэнмэй добровольно обходил все эти жизненные капканы и не верил ничему, кроме собственных чувств. Он жил моментом, как могут жить только дети. Это не значит, что он не повзрослел. Он просто не запретил себе быть ребенком. Ведь что такое дитя? Осмотритесь на взрослый мир: разве же эти дебелые тела полны какой-то взрослости? Нет, это те же самые дети, которые просто запретили себе ими быть. Ребенок тем хорошо, что всегда живет в моменте, полностью им насыщаясь. А эти… Они в страдании, они в ответственности, они выбрали не себя. А что такое выбрать себя? Да очень просто: ничему не приносить себя в жертву. Имея на глазах пример отца и память о своей матери, Чэнмей слишком хорошо понимал, что происходит с человеком, когда он становится одержим. Его отец помешался и тем потерял себя. Он принес себя в жертву своей же одержимости, силой удерживая подле себя неподвижного мертвеца. Его разум раскололся от отчаяния, а сердце придавилось могильной плитой. Чэнмэй любил отца. Он на него… как на божество смотрел. Но держал расстояние. Потому что солнце — это тоже бог, однако чем ближе к этому богу, тем выше шанс, что сгоришь. И даже глаза отведи, а не то спалит. Поэтому по-настоящему любить солнце — это купаться в его свете безвозмездной радостью своих чувств к нему. Чэнмэй любил отца, потому что это был корень его самого, его тела, его личности. Он во многом был на него похож. Он был именно тем Сюэ Яном, которым оригинальный не смог стать. Судьба Сюэ Яна была тюрьмой для его души, поэтому странно ли, что его ребенок, родившийся за пределами этой темницы, в полноте испытал на себя счастье? Да потому что он был свободен. Тело и разум Чэнмэя имели генетическую память Сюэ Яна, поэтому душа Чэнмэя очень опиралась на это в своем личном росте. Он чувствовал это интуитивно, а не разумом. Разум он использовал, чтобы эту связь защитить. Вот почему Чэнмэй всегда будет выбирать свободу, чтобы не попасть в темницу судьбы. Он будет любить безграничным простором несущегося ветра, который принадлежит лишь себе, но при этом в объятиях целого мира: травы, деревья, цветы, облака, дождь, гром и молнии, солнечный свет. Этот юный прекрасный сатир никогда не узнает печали, потому что сознательно ушел от жертвы. Его отец знавал печаль, но если на ранних этапах его жизни это была неизбежность его судьбы, столь жестоко с ним обошедшейся, то в будущем это стало его выбором, потому что… он Сяо Синчэня полюбил. А полюбив стал ждать от него ответности. Он хотел, чтобы этот праведный монах не забыл о нем, когда говорил о всепрощении и тоже простил его. Но Сяо Синчэнь простить Сюэ Яна не захотел из-за несостоятельности своей веры. Ведь она не искала настоящего злодея — она искала его жертв, которые тоже злодействовали. «Если бы ты был праведен, — говорил у его гроба Сюэ Ян, — то ты направил бы свой меч на моих мучителей, а не на меня. Ты бы убил тех, кто искалечил меня, обидел, бросил умирать в этом расколе души моей невинной. Я поверил тебе, поверил твоей справедливости! Потому что поверил, что ты применишь её и ко мне. Но ты отрезал меня и обвинил во всех грехах. Да, они мои, эти грехи. Но почему же ты не подумал, что искалеченная душа уже не может поступить иначе, ведь эта боль — яд. И нет спасения…» Чэнмэй был тогда свидетелем этого монолога. Сюэ Ян мог часами, стоя на коленях, говорить с мертвецом, да так порой и засыпал, облокотившись на край его гроба. Он мало ел, спал эпизодами, мог чуть ли не трупом валяться на полу, не мыться и не ходить даже. А потом мог подняться, натопить себе баню, пойти в лес на охоту и разжигать костер, чтобы готовить на нем пищу, печь корешки, варить в котле какую-то зелень и грибы, спать у костра. Мог так жить неделями, словно напитываясь энергией леса… чтобы потом вернуться в тот проклятый дом и снова неподвижно смотреть на труп. Когда Чэнмэй видел это… он не предпринимал никаких попыток вмешаться в это. Ну потому что это стоило бы ему жизни, не меньше. Разве что когда Сюэ Ян выходил на крыльцо и грелся под солнцем, Чэнмэй мог подойти и сесть рядом. Отец и сын молчали, просто сидя рядом. Вот почему Сюэ Ян был для него как солнце и вот почему ничего от своего отца он не требовал и не ждал. Ведь у него была свобода самому делать себя счастливым. У Сюэ Яна такой свободы не было. — Спешишь куда-то, красавчик? — Ванцзи вздрогнул, когда услышал этот голос. Он не ожидал что кто-то так незаметно подкрадётся к нему сзади. А Чэнмэй, до этого упираясь плечом в стену, вышел из прозрачной тени затемненного места и сделал пару шагов. Ванцзи бесстрастно на него посмотрел, впрочем, ничего не ответив. Но Чэнмэй, собственно говоря, и не ждал. Вот только разве что он поднялся ни свет ни заря, чтобы, очевидно, подкараулить его на выходе, точно зная, что этот человек сбежит с утра. — Ты можешь оставить его, — улыбнулся парень. — Даже денег не нужно. А-Цин позаботится о нем. — Что? — только и молвил Ванцзи. — Я о парнишке, — Чэнмэй слегка наклонил головой вправо. — Ведь было очень видно, что он тебе в страшную тягость. — И что с ним будет, если я его здесь оставлю? — ниже, чем ожидал, спросил он, но на деле сказать он хотел другое. «Что его ждет, если я его с тобой оставлю…» Чэнмэй, однако, развёл руками. Он был так молод, молодость пела и светилась всем его телом, сверкающими глазами, улыбкой, голосом… и желаниями. Он был так свободен… что Ванцзи невольно даже позавидовал ему. Ведь у Чэнмэя не было того камня на сердце, который не дает жить. Этот сатир… был свободен, и его свобода — это дар души, которая его породила, его душе. Чэнмэй любил Сюэ Яна, ведь интуитивно всегда знал, какой дар тот ему вручил. И это был единственный в жизни Сюэ Яна раз, когда он сам совершил акт подлинной любви. Потому что любовь… не к кому-то, а от себя. Ничто в жизни Сюэ Яна не способствовало тому, чтобы он пробудил в себе способности к любви, и даже Синчэнь не стал таковым, так как от него Сюэ Ян ждал, а не предлагал. А вот Чэнмэй… безо всякой причины, без осмысления, без ожиданий, без надежды, просто одним фактом своего существования стал тем и так, что Сюэ Ян безо всякого насилия и осмысления открыл в себе подлинную любовь и озарил другую душу даром этой же любви, которая единственный раз сподвиглась в душе его. Поэтому опасный, дикий и независимый Чэнмэй пугал беспамятного Ванцзи, который находился за решеткой своего существования. Он смотрел в его темные глаза и видел эту опасность для себя, чувствуя, что этого противника ему не победить даже грубой силой. Потому что свобода Чэнмэя и была тем озаряющим светом, который повергал любые очи к нему обратившиеся. Это был ядерный свет, выжигающий любую тьму на него направленную. — Да ничего не будет, — сказал юноша. — А-Цин нужна компания, ей скучно, а моей компанией она брезгует. Женщина, что с неё взять. Ванцзи нахмурился. Ему этот разговор нисколько не нравился, и если А-Цин он мог поверить, то этому — нет. И он знал, что если парень упрется, А-Цин не сможет его остановить. Чэнмэй просто запрет её в подвале и пойдет делать свое дело. Странные всё же у них были отношения. Видно было, что Чэнмэй её именно берег, а она… будто бы не могла сопротивляться какому-то инстинкту, который не давал воплотить ни одно брошенное проклятие вслед этому противному мальчишке. Что же этих двоих связывало? На подлинную любовь или подлинную ненависть не было похоже. Да и любовниками они точно не были, Чэнмэй любил мужчин больше, чем женщин. Ванцзи невольно замер. Мужчина, который любит мужчину… И что-то в этот момент забилось в его сердце, забилось сильно, жарко. Словно… чего-то так сильно не хватает, взора обратить, чувствами прильнуть. Видеть глазами… всегда держать взгляд. «Хочу смотреть на тебя, хочу всегда смотреть на тебя…» Ванцзи встрепенулся. Это… голос? Низкий, бархатный, даже сказать суровый, будто от мужчины, в душе горящего страстью, но снаружи холодном, как лёд. Ванцзи отвел взгляд. И, не сказав ни слова, вышел из дома, куда-то пойдя. А Чэнмэй лишь усмехнулся. Этот мрачный человек его очень забавлял, забавлял своей трусостью и противоречием. Видно было, как он мучается и как сильно боится сделать то, о чем уже думает. Этот страх очень забавлял Чэнмэя. Он, который знать не знавал как можно так себя душить, вместо страха бросался с разбега что в тихую, что в бурную воду, давал ей пройти через себя, поцарапать, задавить, даже попытаться убить. Кто любит жизнь, тот не боится с ней любовью заниматься, даже зная, что жизнь любит царапаться и кусаться, а порой даже пытаться убить. Жизнь слишком щедра на чувства, чтобы её бояться, и значительно легче было выбрать возможность своей смерти, нежели этот омрачающий душу и разум страх, загоняющий в подземелья одиночества и отстранённости. Чэнмэй лучше умрет в одном из таких своих прыжков, нежели выберет терзаться страхом. Лучше умереть тем, кто ты есть, нежели жить тем, что убивает в тебе тебя. Он знал это лучше всех. И не на примере отца. Потому что Сюэ Ян… никогда по-настоящему не знал, кто он такой, так как жил не от природы своей души, а от ненависти, которую в нем посеяли. И даже Синчэнь… даже тот стал тем, кто окончательно его в этом закопал. «Бедный, бедный мой Сюэ Ян, — с горечью думал Чэнмэй, — родитель мой, солнце мое, мое божество… мой дар». И он развернулся, уходя в сторону кухни. А-Цин в доме не было, еще с ночи она была срочно вызвана в одно серьезное семейство принимать роды, и так как даже на рассвете она не вернулась, вероятно, что-то пошло не так и её не будет еще весь день. Поэтому… В доме оставалось только двое. /// Сянь-Сянь проснулся глубоко под обед. О событиях ночи он, разумеется, ни сном ни духом не помнил. Он открыл свои осоловелые глазки, моргнул несколько раз. Неясные очертания растворяющихся в памяти снов еще держались в его голове. Он видел белого тигра с золотыми глазами… который пристально смотрел на него, да так пристально, что во сне Сянь-Сянь ощутил что-то… горячее, жаром его охватившее. А тигр лишь смотрел, и пристальный взор золота в его глазах раздразнил в Сянь-Сяне то, что его блаженный разум просто не был способен объяснить. Поэтому, когда Сянь-Сянь проснулся, этот странный жар еще курсировал по его телу. Он вспомнил белого тигра с золотыми глазами, с этим пристальным взглядом огромного хищника. Ванцзи рядом не было. Сянь-Сянь оглянулся и увидел на тумбочке какое-то печенье. Он взял его и начал грызть. Рядом была кружка с холодным чаем. Он выпил и его. Будучи «обделенным» он ведь даже сам толком не умел понять, когда голоден, а уж если доводил до критического, то просто падал на землю, и тогда не понимая, что произошло и почему он задыхается и не может шевелиться. Молодой парень вышел из комнаты и тихонько начал спускаться вниз. Дом, прошиваемый из щелей и окон ярким солнечным светом, был тихим, в воздухе витали пылинки, пахло травами. Сянь-Сянь спустился вниз, осматриваясь. Он искал глазами Ванцзи, но не находил его. Как-то хотелось дать понять, что он ищет его, но Сянь-Сянь не знал, как это сделать. Он уже было открыл рот, чтобы, как это уже раньше бывало, издать громкий горловой звук «А!» как вдруг к нему кто-то подкрался сзади и закрыл глазами руками. — Угадай кто? — со смехом шепнули ему на ухо и Сянь-Сянь застыл. На самом деле нельзя было его так пугать, он же был «ребенком», мог даже обмочиться с испугу, а то и того хуже. — Усянь. Сянь-Сянь застыл. Его глаза под закрытыми веками начали быстро-быстро шевелиться. — Вэй Усянь. Руки парня дрогнули. Дернули и пальцы. Сбилось дыхание и слишком сильно забилось сердце. — Чего это ты так напрягся? — незнакомец убрал свои руки и обойдя парня встал прямо перед ними. — Вы посмотрите только, аж взгляд поменялся. Сянь-Сянь стоял, нисколько не понимая своих чувств. Что-то… копошилось внутри него, он начал этого бояться. Он вдруг увидел темноту… из которой видно смотрящие глаза. Но не те, что ему снились… а другие, напряженные, неподвижные, опасные. Будто из темноты его собственного нутра смотрят, из… него самого. Чэнмэй был расслаблен. Он был слегка повыше парня, поэтому мог позволить себе смотреть, опустив глаза. Взгляд его был легок и весел. Но это не была та веселость, которая предвкушает беззаботную радость. — Старейшина Илина, — снова медленно повел он. Сянь-Сянь снова почувствовал копошение внутри себя, прямо в груди, за костьми и мясом… тяжелым дымом поднимающееся к его горлу и сжимающее его паническим страхом. — Родоначальник Пути Тьмы… и в таком-то месте? — он усмехнулся. — Никем не узнанный, никем не знаемый… Речь оборвалась, так как произошло движение. Первым был… Сянь-Сянь. Точнее сказать его рука. Вторым был Чэнмэй, и тоже его рука… кулак Сянь-Сяня перехватившая. — Ого! — воскликнул он. — Вот это реакция. Сянь-Сянь снова зашевелился. Он настолько испугался того, что стало поглощать его тьмой и попросту выпихивать вон из тела, что перемены на его лице Чэнмэй приметил сразу. Взгляд парня поменялся, стал темным, жестоким, уголки губ скривились, брови зло нахмурились. Парень попробовал ударить еще раз, и силы в том ударе было немало… — А как забоялись-то! — Чэнмэй перехватил обе руки парня. — А где же наш больной птенчик? Что это за существо, так озлобленно и с ненавистью на меня смотрящее. Что, не ожидал, что кто-то узнает твой секрет? — и он, выкрутив руки парня, повернул его к себе спиной и сильно зажал его тело кольцом своим рук. Его губы оказались у прохладного уха. — Что за личиной блаженного калеки, прячась за этим самым блаженным, сидит не кто иной, как знаменитый темный заклинатель Вэй Усянь, убитый почти тридцать лет назад не только телом, но и душой… или только телом? Парень начал дергаться. Его охватил… жар. Он резко дернул головой в сторону голоса. — Прочь… — грубый, низкий, хриплый и озлобленный голос вырвался из горла калеки. — Прочь! Чэнмэй видел, что эти потуги даются Сянь-Сяню просто с невероятным трудом… вернее тому, что было внутри него. И он сразу понял, что это не маскировка — это тело было тюрьмой. Вэй Усянь не мог полноценно его контролировать, между ним и телом была нарушена связь… но не до конца. Вероятно, ощутив угрозу, на которой был завязан самый большой его страх, а именно тот, что он будет разоблачен, Вэй Усянь, сколь бы пленен ни был, а начал давить на стены своей тюрьмы — и прорываться наружу, через того калеку, который его носил. Но это была не одержимость другого человека духом. Чэнмэй, сын некроманта Сюэ Яна, сразу это понял. Сянь-Сянь и Вэй Усянь были одним человеком, но по какой-то причине Вэй Усянь был отстранён от управления телом. В итоге внешне это был блаженный дурак, неспособный ни воспринимать, ни отзываться, в то время как внутри сидел дух Вэй Усяня, который не мог своим же телом управлять. И Чэнмэя это заинтересовало. Он держал дрожащего и страшно выпучившего глаза Сянь-Сяня, у которого почти пена ртом шла от того невообразимого напряжения, которое переживала его нервная система. Каждая мышца в теле напряглась как струна и затвердела почти до онемения. Чэнмэй продолжал его держать. Он ощущал те убийственные эманации от духа этого человека, который, без сомнения, порывался его убить. Ведь даже сделай он это, кто осудит блаженного? У него ведь нет разума, он калека. — А тебе ведь он нравится, да? — вдруг совсем по-другому запел Чэнмэй, очевидно преследуя какую-то не совсем очевидную цель. Дрожь Сянь-Сяня, кажется, слегка сошла с его тела. — Да-а… этот Ванцзи, высокий и красивый Ванцзи, который не хочет тебя. Сянь-Сянь полностью замер. Темное облако сошло с его глаз… и дух внутри неожиданно растерял свою мощь, будто его лишили сознания. Это снова… был Сянь-Сянь. Но почему? Что так неистово пересилило страх? Или, может быть… «кто». — А он такой красивый, — продолжал шептать Чэнмэй, ослабив хватку. — Молчит, смотрит… недоступный Ванцзи. А ведь я вижу, — он взял его за подбородок и слегка поднял его голову, — как ты на него смотришь. И я полностью уверен, что эти взгляды не случайность и что ты… знаешь, что такое «мужчина». Верно? Взгляд Сянь-Сяня стал расплывчатым, туманным, как у пьяницы. Он расслабился, его сердце снова стало мягким, а чувства полились, как течет мед. Брови из напряженных расслабились, взгляд стал елейным. — Томишься в нестерпимом желании, да? — продолжал Чэнмэй, всё так же прижимаясь к нему, чувствуя, как тепло их тел сливается. Он ощутил, как изменился запах Сянь-Сяня. Тот… вспотел, и своим хищным обонянием Чэнмэй ощутил запах… мужчины. — Уже лез к нему? Видел его обнаженным? Хочешь, чтобы ваши животы прижались друг к другу, хочешь впить свои ногти ему в спину, — Чэнмэй шевельнул ладонями, обогнув грудь парня, — хочешь сесть на него и почувствовать себя бабочкой, насаженной на булавку? Сянь-Сянь выдохнул и откинул голову назад, закрыв глаза. Эти чувства… просто обрушились на него цветочным дождем, и жажда утонуть в них, быть зажатым ими — вот то единственное, что он понимал. Возбуждение прошило его тело, запах пота стал сильнее. Горьковато сладкий, он подсказывал какого рода эмоции курсировали по его телу, тревожа и возбуждая тайные места, требующие весьма очень конкретного. Потому что Сянь-Сянь действительно знал мужчин. То, что они с ним делали, не воспринималось парнем никак иначе, кроме как тем, что он чувствовал. А чувствовал он… то же, что и другой живой человек. Он возбуждался, он кончал. Ему нравилась ласка, нравилось, когда его гладили. Даже когда член оказывался у него во рту, он больше инстинктом, нежели по прямой подсказке понимал, что нужно делать. Он не мог защитить себя от этих домогательств, потому что был калекой. Но когда это происходило, он… всё ощущал, потому что его тело было молодым и здоровым. — Г-хах… — с мокрыми от слез глазами выдохнул Сянь-Сянь, приоткрыв рот и задыхаясь чувствами, что уже терзали его плоть. Капелька слюны ринулась прочь из уголка его губ, влажно обойдя подбородок. Его пьяный, сверкающий, возбужденный взгляд был похож на драгоценные камушки. — Ты хочешь его, — шептал Чэнмэй, — он так сильно тебе нравится. И не как те уроды, которые насиловали тебя, верно? Ты чувствуешь, как хочешь быть «бабочкой» Ванцзи, и обида мучает тебя, когда он отвергает тебя. Ты ведь уже не раз приставал к нему, я прав? А он отвергает… — Чэнмэй, закрыв глаза, терся о щекой о волосы Сянь-Сяня. — Мучает тебя, не дается. Как бы сильно тебе хотелось, чтобы он, как и те мужчины, уложил тебя на спину и обцеловал всего, чтобы его широкая грудь вжалась в твою, чтобы та булавка между его ног примкнула к твоим раздвинутым ногам, и чтобы… Чэнмэй оборвал себя, чувствуя, как дрожат ноги парня и как всё больше твердеет то, что он сжимал, действуя через ткань. — И чтобы ваши тела сошлись внутри тебя, — закончил он хрипло дышащему Сянь-Сяню. — Потому что ты хочешь его так сильно, что это приносит тебе страдания, понять которые ты не в силах. Ты ведь даже сам себе не можешь «облегчить» эту муку, верно? Ты хочешь лежать и быть бабочкой, потому что не в силах противостоять тому наплыву чувств, который охватывает твое тело… Золотые глаза хищника вновь померещились ему. Но сейчас рядом был другой хищник, опьяняя тем, что он мужчина… тоже мужчина. Сянь-Сянь не мог не думать о Ванцзи, но совершенно не так, как это сделал бы здоровый человек. То, как думал блаженный, слишком сильно отличалось. Он ничего не понимал, вся информация, внешняя и внутренняя, была подобно сыплющемуся песку, который он не мог ухватить или остановить. Песок… просто сыпался. Бесконечная волна сыплющегося песка. И разум блаженного сыпался вместе с этим песком. Это была трагедия, самая страшная тюрьма для души. Неожиданно Сянь-Сянь резко развернулся. Сила, которую он применил, могла принадлежать лишь хорошо истолкованному импульсу, но калека такого себе не мог позволить, поэтому, скорее всего то, что было внутри… среагировало. Чэнмэй слабо и тоже пьяно улыбнулся, позволив импульсу быть. В него слишком резко влетела эта сила, жадно и грубо вжавшись в его губы и требуя его плоти своей плотью. Мужчины начали агрессивно и грубо целоваться, кусаясь и рыча, что свидетельствовало о сильном возбуждении. Чэнмэй уже «знал». Допущенный импульс и его природа уже интуитивно подсказал ему, что будет дальше и «какой» мужчина находится внутри. Поэтому, когда они, уведенные в тайную пыльную кладовку, раздевшись донага столкнулись телами, Чэнмэй стал на четвереньки, чтобы им грубо и достаточно безжалостно овладели. Когда он увидел тело парня без одежды, он немало удивился, до чего сильным и мускулистым оно было. Это был не слабый юнец, а достаточно зрелый парень в очень хорошей форме, как и он сам. Сянь-Сянь, впившись пальцами в его бедра, грубо вогнал свой член в задницу Чэнмэя и принялся биться в неё, рыча и хрипя, как голодный зверь. Чэнмэй царапал ногтями пол и слегка извивался, дергаясь под этими толчками и принимая в себя эту слишком давно сдержанную ярость и жажду столь голодную, что глаза наливались кровью. Сянь-Сянь не был хилым парнишкой, он был очень, очень сильным, в прекрасной физической форме, с крепкими ногами и руками. И он хорошо знал «что» делает, будто только этого и… желал. Он так измучил Чэнмэя на этом твердом полу, исцарапал его, искусал, давил и делал больно, но не со зла, а потому что… был страшно голодным. Но и раньше Чэнмэй уже позволял так собой овладевать и сам подобным не гнушался. Он любил мужчин, он желал мужчин… по-всякому, нередко соглашаясь побыть «девушкой» в их любви. Но он тоже был хищником, и притом достаточно сильным. Он в какой-то момент резко поверг своего любовника и, поставив на четвереньки уже его, вошел в его тело, сотрясая его своими резкими толчками. Сянь-Сянь не сопротивлялся и действовал по знакомому принципу принятия. Они трахались так, как только и могут трахаться двое мужчин, вонючие и грубые, голодные, несдержанные, предоставленные только инстинктам. И это было долго. Когда А-Цин вернулась, где-то в пять вечера, Чэнмэй был на кухне, жадно лакая сладкий компот из темного кувшина. Он был распатлан, с небрежно завязанным халатом, босыми ногами и такой вонью вокруг себя, что А-Цин аж поморщилась. Нетрудно было догадаться «что» он делал, чтобы до такого состояния себя довести. — Иди в баню, — злобно процедила она, всю жизнь ненавидящая именно эту вонь мужского тела. — Сейчас пойду, — сказал он, прежде опустив кувшин и облизав губы. — Урод, как ты посмел провернуть такое в доме, я же тебя предубеждала! — истерично закричала она, начав бить его своими маленькими ладошками. Чэнмэй не сильно уклонился, только сгорбился и слабо отступал. У него и мысли не возникло ударить её или наорать в ответ. Эти побои он сносил спокойно и привычно, как гул на пасеке, который не во зло, а просто такая природа, и даже если пчела укусит, то виноват ты, а не она. А-Цин вдруг остановилась. Чэнмэй исподлобья зыркнул на неё своими в этот момент практически черными глазами. — Постой, — вдруг напряглась она, — а кто… Это сверкнувший исподлобья хищный взгляд… и у А-Цин подкосились ноги. Потому что… это был настолько «он», что женщина чуть не упала в обморок. Сюэ Ян… — Кто?.. — слабо промурлыкал Чэнмэй. — Действительно… кто? А-Цин задрожала всем телом. Чэнмэй выпрямился и переменив взгляд на холодный и безжалостный, спокойно подошел к ней. Дрожь А-Цин чуть не свела её с ума, так она в этот момент… боялась. — Ты… — слабо прошептала она. — Ты… — Да, — дернув бровями легко ответил он и больше ничего не сказал. Он так был похож на Сюэ Яна в этот момент. То же выражение лица, когда Сюэ Ян отвечал и ей… сказав, что убил Сяо Синчэня. А теперь перед ней стояло его живое перерождение, во всяком случае внешне, и снова повторило те же слова. — Мерзавец! — А-Цин яростно ударила его в грудь и принялась кричать. И это было не так, как с Сюэ Яном, которому сделать подобное обернулось бы катастрофой для сделавшего. Чэнмэй молчал. Он был бесстрастен и спокоен. А-Цин плакала и кричала, а Чэнмэй только смотрел. Всё повторилось… всё. — Убирайся из моего дома! — истерически закричала она. — Убирайся и больше никогда не попадайся мне на глаза, ты, сын убийцы! Взгляд Чэнмэя был спокоен. Он взял со стола нож и подошел к стенающей А-Цин. — Но я ведь не только его сын, — спокойно сказал он и довольно мрачно добавил: — Мама. Он двинул ножом. А-Цин замерла. Оказалось, что к её спине прилип чертополох, и Чэнмэй срезал шипастый шарик ножом, после чего, забрав этот шип, вышел из дома, не закрыв за собой дверь. В неё, словно в сказке, сочилась вуаль золотого света, потому что выход был на западной стороне, куда всё ниже опускалось вечернее солнце…