Скопление Исхода

      Естественно, нам с Тимуром был необходим разговор после всего того, что случилось у меня дома. Я ведь не дурак и сразу понял, что он либо зол, либо обижен, так что через пару дней сам ему позвонил. К счастью, он ответил на звонок и даже согласился встретиться. По обыкновению, наш разговор происходит в машине. На улице сильно холодно, так что я сижу в зимней куртке, и от этого чувствую себя детсадовцем в дутом костюмчике не по размеру. Верхняя одежда Тимура на заднем сидении, сам он в очередном пиздатом свитере, сегодня цвета спелой вишни…       — Чего тебе, Соня? Твой Женя вполне ясно изъяснился, — Тимур вредничает, но не без улыбки. Я еще тогда понял, что его порадовала Женина смелость, ведь мало кто мог бы вот так в открытую посылать самого Тимирязева. Их семье все в попу дуют, как и многим другим богатеньким в перспективе спонсорам.       — «Мой» Женя? — хихикаю невольно. Я вообще не об этом хотел поговорить, но разговор сам собой начинается так. Машина Тимура едет по городу еще при дневном свете, рассекает по улицам без какого-либо смысла. Между нами, конечно, есть напряжение, но даже не такое, какое было при первой нашей встрече, после концерта. Хоть мы и мало говорим, все же постепенно узнали повадки друг друга и привыкли. Мне даже жаль… что скоро у нас все закончится, и даже не будет иметь логической точки. Мы просто разойдемся… так же, как встретились.       — Твой, конечно. Даже Кальц все понял. Как вы умудрились спалиться? На улице целовались, за ручки ходили? Ладно, не важно. Мне просто жаль потерянного времени. Ты видел — я сделал все, что мог, но он вряд ли поверил.       — Да, я видел… Я не думал, что все получится так… Не знаю, что теперь делать. Жене может опять достаться ни за что… — я нервно стучу ногами по полу в машине, а мои руки теребят перчатки в карманах. Тим пока молчит, и видно по лицу, что он всерьез думает о чем-то. У меня в голове, если честно, лишь один вариант — отправить Женю жить в другом месте, а самому…       — Игнорируй его и дальше, не покупайся на уговоры и сладкие речи. Все зависит только от тебя. От того, насколько хорошо ты сможешь от него отказаться, — Тимур очень мало на меня смотрит, тогда как я, наоборот, стараюсь разглядеть каждый сантиметр его лица. С самого начала нашей встречи я ощущаю что-то странное. Что-то переменилось. Дело совсем не в том, что он злится на меня за испорченный сценарий… потому что он выглядит не злым, а грустным. На радио в машине вдруг тихо начинает играть «Nessa Barrett — Dying on the inside». Женя часто ее переслушивает в последнее время, настолько, что я уже выучил ее мотивы…       — Посмотрим. Я, если честно, хотел обсудить с тобой кое-что другое… — замявшись, я ненадолго отворачиваю голову и смотрю в окно. Мы стоим на светофоре… среди невысоких домов рядом с центром города. Мой рот открывается, чтобы продолжить говорить, но Тимур перебивает меня своим голосом и рукой, которую кладет мне на бедро:       — Пока ты не начал распинаться, — его пальцы немного стучат по моей ноге, так что я невольно опускаю голову. Приглядевшись, понимаю… что на его руке кольцо, которого я раньше никогда не видел у него. К тому же, на безымянном пальце, а он у него всегда был свободен от украшений… — у меня завтра вечером самолет в столицу. Лечу на знакомство с ее родителями.       — Это надолго?       Тимур вдруг шумно выдыхает, усмехаясь.       — Ты, похоже, не понял, Сонечка. Теперь я и правда почти женат, так что наши встречи будут не к месту.       — Но ты ведь… ее даже толком не знаешь, — и ради чего я пытаюсь возразить? Будто мне есть дело до того, что Тимур собирается делать со своей жизнью. Юня, очнись. Ты слишком падкий на мужчин, заботящихся о тебе. Ты ему не нужен, и не был нужен никогда. Как бы ни было теперь больно слышать от него такие слова о ваших встречах, он не принимал на себя обязательства быть твоим парнем. Не давал надежду на романтическое продолжение отношений… Буквально ничего об этом не говорил.       — Какая разница? Если даже узнаю — не полюблю.       — Откуда знаешь? И вообще, вдруг твоя любовь сейчас проходит мимо, — я вдруг показываю на людей, переходящих через пешеходный перед нами, — а ты даже не пытаешься ее заметить. Браки по расчету не бывают счастливыми, Тим…       — Прекращай, — он заметно хмурит брови и убирает руку с моего бедра на коробку передач, — Я и не ищу счастья в этом браке. Это выгодно — и только. Хочу стать большим человеком. Может, хоть тогда… — вдруг он замолкает, очевидно, проглатывая конец предложения. Я наклоняюсь, настойчиво заглядывая в его глаза и ожидая продолжения. Поначалу он молчит, стискивает крепче руль, и в итоге сдается и выдыхает, на секунду прикрывая глаза.       — …хоть тогда почувствую себя счастливым.       Недоумение прокрадывается в мою душу, пока я смотрю на Тимура и пытаюсь скрыть удивление на лице. Надо же… Как-то жаль его становится, но я все равно не знаю, что сделать, чтобы подбодрить его. Мы с ним друг другу не принадлежим настолько, чтобы я мог сказать «иди сюда» и обнять его, прижать голову и своей груди и поцеловать в макушку, поглаживая по волосам. Нет, мы не так близки. Телами да, мы всегда рядом, впритирку, кожа к коже… но наши души мечутся в этой тесной для них машинке и не знают, как бы друг с другом случайно не пересечься. Если они все же соприкоснутся — будет беда…       Моя душа раньше сама к нему постоянно тянулась. Но теперь, когда его существо делает то же самое, когда ищет отклика в моем сердце… я уже не хочу отвечать, как любовник. Мне хватает ума для понимания того, что у нас все равно ничего не будет, и нет смысла тратить эмоции на Тима. Пусть катится в свою любимую Москву и больше не возвращается. Надеюсь, это не ревность сейчас говорит во мне, а разум — холодный и беспринципный. Я так боялся, что буду страдать от расставания с ним, что выстроил броню заранее. Меня он больше не волнует. В моей жизни уже есть человек, за которого я переживаю больше, чем за себя.       — Неужели ты до сих пор не успел понять, что приносит тебе счастье, Тим?       — Отчасти, — он охотно идет на разговор. Кажется, этим ему больше не с кем поделиться, а очень хочется, — Мне нравится быть в суете событий, которые зависят от меня. Организация феста была последней вещью, которая меня зажгла. Жаль, что не получится больше сделать что-то подобное. Казанские ребята умеют делать крутой вайб на живых выступлениях. Боюсь, что никогда больше не смогу его почувствовать, если уеду.       Тим сильно привязан к своей национальной принадлежности, к факту происхождения в Татарстане, я всегда это знал. Но теперь он говорит это вслух, не скрывая. Я даже улыбаюсь, осознавая, как он может быть чувствителен. Не будь во мне небольшой части татарской крови, стал бы он заводить со мной эти «отношения»?       — Так оставайся, — непринужденно отвечаю я. Он только тихо смеется, сразу же мотая головой. Нет, не останется. Не может. Не должен оставаться…       Еще какое-то время мы едем молча. Я понимаю, что его «Бэха» приближается постепенно к моему дому. Значит, все. Ну, в принципе, я добился того, чего хотел от этой встречи — убедился, что Тимур на меня не обижен. Могу теперь отпустить его от себя со спокойной душой, зная, что мы в полной мере выполнили все договоренности друг перед другом. Машина медленно останавливается рядом с остановкой, и он даже не включает аварийки. Признаюсь, иногда я завидую его привилегиям, которые дает его финансовое положение…       — Прощай, Сонь, — наконец, Тимур поворачивается ко мне лицом. Я долго смотрю на него. На уже привычный нос крючком, обсыпанный веснушками. Ровные, рыжие брови и взгляд зеленых глаз, будто бы вечно грустный. То, как изящно горловина свитера обхватывает его кожу и как приятно с ним сочетается. Мне не доведется больше прикоснуться к его прекрасному телу, больше я не почувствую под пальцами твердые мышцы его, кожей — горячие, умелые губы. Тим противен в своей красоте, привлекателен в отвратности. В нем так нестабильно мечутся эти противоположности, что я до сих пор толком не знаю, какой он. Добрый? Едва ли. Злой? Тоже нет. Я уверен в одном — он в меня влюблен. Теперь я вижу это в его том самом тоскливом, что-то скрывающем взгляде.       — Ты обязательно… — все же я должен это сделать. Может, потом ему будет больно вспоминать, если он способен на печальную ностальгию, но я сделаю это. Я уверенно льну к нему и прижимаюсь на пару секунд к его груди всем телом, лицом, ладонями, а затем дотягиваюсь до его щеки и заботливо целую. Важно, что именно в щеку. Не хочу придавать поцелую ненужного контекста, — …обязательно найдешь свое счастье. Пока, Тим.              Прощаться с ним громкими словами я тоже не хочу. Коротко улыбнувшись, в конце замечаю лишь то, как он пытается отстраненно глядеть в лобовое стекло, и выхожу из машины. Как только дверь за моей спиной тихо хлопает, тачка начинает реветь, и колеса ее, скрипя и выпуская сизоватый дымок, прокручиваются вокруг своей оси. Черная, как смоль, «БМВ» трогается с места резко, прочь унося все, что было между нами с Тимуром, разрывая все нити, увозя с собой на заднем сидении что-то, что я там оставил. Похоже, что это все-таки кусочек моего сердца…       Мне дали еще неделю больничного, но теперь я хотя бы мог выходить из дома, чтобы проводить и встретить Юню. Стало дико холодно. Не мудрено — на дворе зимний месяц. Гадкие дожди вперемешку со снегом, просто дожди, просто снега. Но на землю снежок, естественно, еще не ложился. Иногда поутру еще можно было выйти и увидеть, как он нападал на сухую траву, но уже через часок-другой он весь таял и превращался в липнущую к обуви грязь. А Юня жутко любил свои белоснежные ботинки на высокой подошве, и поначалу мне приходилось ждать его, чтобы он нашел путь обхода здоровенной черной лужи. Но в этот раз…       Очередной раз, когда мы шли на остановку, он начал лезть куда-то в траву, а он и так немного опаздывал и мог не успеть на тот автобус, на котором обычно уезжал. Я психанул — подойдя к нему, лазящему по мокрой травке, я схватил его и закинул к себе на плечо, чтобы бесстрашно пройтись своими черными, уже засранными по пути ботинками. Наверное, именно в этот момент я убедился, что уже здоров и готов возвращаться к учебе. Юня сначала кричал и ругался, а потом послушно повис и стал ждать, когда грязи под ногами станет меньше. Я опустил его на мокрый, но чистый асфальт и тут же увидел его раскрасневшееся лицо… И с этого дня пообещал себе, что буду его переносить на руках, если ему опять взбредет в голову надевать эти белые ботиночки.       Через пару дней, когда больничный кончился, я вернулся на пары. Мы с Юней каждое утро так и ходили вместе до остановки, а помимо этого я постоянно вытаскивал его куда-нибудь, если не было дождя. Мы часто шастали на улице Баумана, забегали там в «Добрую столовую» чтобы там же поесть или взять что-то с собой на прогулку. Смотрели на подсвеченную вечерами башню Сююмбике, доходили до Дворца Земледельцев и там долго пялились на статую дерева под аркой строения…       — «Игенчеләр сарае», — прочитал тихо Юня название дворца, выложенное большими буквами по его правой стороне вдоль крыши. После он стал пристально глядеть на ветви бронзового дерева, тянущиеся вверх, — Построили за два миллиарда двести миллионов рублей… Я еще был совсем маленьким, когда мы с мамой пришли сюда в первый раз.       — С мамой?       — Да… не удивляйся. Бывали у нее и хорошие дни, — так Юня, очевидно, говорил о днях ее трезвости. Засунув руки в карманы светло-серой зимней куртки до колена, он чуть втянул голову в плечи. Его подбородок коснулся такого же белого, как ботинки, толстого шарфа, повязанного на шею, — Было лето. Она мне купила мороженое… Мягкое ванильно-клубничное в вафельном «факеле»… ел когда-нибудь такое?       Я кивнул. Юня из кармана стал доставать пачку сигарет… Мы стояли прям перед этим деревом, когда на нем начала загораться зеленая подсветка, а все остальное здание стало освещено белыми лампами. Красиво. Как бы многие не хаяли это здание, мне оно дико нравилось внешне. Огромное, с безумно красивым куполом и кучей-кучей длинных колонн…       — Вот, — он продолжил говорить, когда прикурил, — потом мы пошли кататься на каруселях. Не знаю, что за день тогда был и откуда у нее было столько денег… но я не помню больше ни одного настолько же охуенного дня, проведенного вместе с ней. Я ее полюбил в тот день… и потом, даже когда меня стегали ремнем или голыми руками, разлюбить ее уже не смог. Все время вспоминал это мороженое… и ждал, надеялся, что мы опять сюда приедем, и все будет хорошо.       Я молча призадумался. Так вот, похоже, откуда у него проблемы в отношениях с парнями. Он, видимо, ко всем так теперь относится, как к своей маме. Его «стегают ремнем», а он ждет, когда же ему уже дадут «мороженого»…       — Ты ведь хорошо общаешься с родителями? — Юня посмотрел на меня. Я разглядел его мрачное лицо сквозь некоторую завесу табачного дыма. Мы сдвинулись с места и начали идти в сторону автобусных остановок, чтоб уехать домой. Становилось слишком холодно, чтобы гулять, и время близилось к семи часам, а мы еще не сделали домашку…       — Да, нормально общаюсь, вроде.       — …можешь рассказать, каково это? Что ты чувствуешь? — Юня поравнялся со мной. Его рукав терся об мой, иначе идти рядом мы бы не могли, но это никого из нас не напрягало. Мы шли мимо красивых зданий и людей, снующих туда и обратно. Шум города усиливался к вечеру — люди бежали и ехали домой с работы. Кто-то уже спешил в центр, чтоб погулять. А я должен был сейчас рассказать Юниону, что такое — адекватные отношения с родителями.       — Не знаю даже… Просто я всегда уверен, что есть люди, которые мне помогут, поддержат меня. Мне просто повезло, что я угодил их надеждам и желаниям… Мама всегда хвалила меня за то, какой я умница, что учусь хорошо. У меня это сначала само по себе получалось, а потом уже… как будто только ради нее и начал стараться. Нравилось, когда она меня… ну, образно, в макушку целовала, пока я уроки делал. Мне за пятерки сладости давали, хотя мне их нельзя было много есть. Потом начали покупать какие-то безделушки, которые я просил…       — А если бы ты пошел не на программиста, а, допустим… на повара учиться? Тебя, типа, разлюбили бы сразу?       Я задумался. А ведь не разлюбили бы. Может, зря я думаю, что мне просто повезло? Потому что… кажется, какую бы профессию я не выбрал, мама с папой все равно меня бы хвалили за это.       — Не знаю. Это ведь они грезят тем, чтоб я в Иннополис поехал потом жить. И только из-за них как будто я сам этого начал хотеть. А если… просто подумать, чего я хотел бы, я даже ответить не смогу.       — Баскетбол?       — Да нет. Для меня это просто способ отвлечься от всего остального. Еще иногда вспоминаю, как мама рассказывала, что я в детстве жуть, как танцевать любил…       — Знаешь, мало что изменилось, — и мы посмеялись. Нам оставалось перейти один светофор, чтоб оказаться на остановке, и мы ждали, когда загорится зеленый.       — Но на танцах мало что можно заработать. А программирование… сейчас это довольно прибыльное занятие. Хоть в найме работай, хоть сам на себя, все равно доход будет либо средний, либо выше среднего. А ты, Юнь, чем, все-таки, будешь заниматься, когда закончишь? Учителем ты работать, вроде, не собирался…       — Не знаю, Жень. У меня нет цели найти себе пиздатую работу. Я хочу делать то, что мне нравятся, вне зависимости от того, сколько денег это мне будет приносить. Буду работать там, где много ума не надо…       — …а по вечерам устраивать гаражные концерты, да?       — Да, — внезапно Юня улыбнулся, — было бы круто. Соберу свою группу… и буду играть альт-рок или пост-панк какой-нибудь. Я, если честно… когда услышал у тебя «Чейз Атлантик» и… этих, как их там… что-то про соседей… — Юня заметно помотал головой, давая понять, что это не имеет значения и мне вспоминать не обязательно, но я и так понял, про что он, — …я как будто заново музыку узнал. Не думал, что найду отклик своей души в таком жанре. Спа… сибо.       С запалом говоря, Юня совсем не заметил, что разошелся аж до благодарностей. Не помню, слышал ли от него раньше это слово… Да и сейчас оно так было разорвано, что я еле понял, что он сказал. Хорошо, что вообще договорил. Значит, и правда благодарен и хотел сказать мне что-нибудь такое.       — Да не за что. Я тебе еще чего-нибудь похожего могу дать послушать. Мне и самому такая музыка нравится, — сказал я, надеясь, что это его расслабит. Дойдя до остановки, Юня уверенно бросил окурок в мусорное ведро и развернулся ко мне лицом и одновременно лицом к дороге тоже. Будет высматривать автобус, пока я буду загораживать ему обзор своим высоким телом… Юня переводил взгляд с проезжей части на меня, и каждый раз, когда наши глаза встречались, его губы подергивались в улыбке. Для меня это было странно…       Уже с неделю, наверное, Юня выглядел как-то не так, как раньше. Волосы у него заметно отросли с лета, и хотя он их постоянно осветлял, длина была заметна. Цвет их почти сливался с шарфом на его шее, и сейчас весь он, почему-то, выглядел, как снежинка, пока я, напротив, был одет во все черное. Из-под шапки только выбивались светлые пряди моих волос… Юня, похоже, не любил зиму, потому что она вынуждала его одеваться теплее. Но вряд ли у него не было настроения из-за погоды…       — Ты чего без шапки ходишь, Юнь?       — Не хочу. У меня капюшон есть, — тут же он его накинул на голову и снова мне улыбнулся. Любой мой вопрос, хоть малость похожий на проявление заботы или переживание о нем, был встречен его улыбкой. Но все же таилась в его сердце какая-то грусть, до которой я никак не мог докопаться. Я подумывал, может, это связано с тем, что Тимур улетел в Москву… и Юня теперь остался совсем один.       Снова мы сидели в автобусе, по требованию Юни разделяя одну пару наушников на двоих. «The Garden — California here we go». Мне не очень, а вот Юне понравилось. Я слушал вместе с ним лишь для того, чтобы попытаться погрузиться в его чувства. Явно ведь у разных людей каждая песня вызывает какие-то свои собственные ощущения, которые ты никогда не сможешь никому объяснить…       Из мыслей об этом меня вдруг вытащило прикосновение к своему плечу. Опять Юня положил на него свою голову. Я не мог и не хотел возражать… Теперь я всерьез думал о том, чтобы сблизиться с ним. Нам, вроде как, ныне совсем ничего не мешало. Меня и так отпиздили буквально ни за что, ведь такого понятия, как измена, в паре Юни и Кости не существовало. Так что… Не знаю, чего Кальц добивался тем, что покалечил меня тогда со своими собаками. Он думал, что я сбегу? Хоть я довольно тих и редко даю окружающим понять, сколько конкретно во мне смелости, мне ее хватит, чтобы остаться. Чтобы еще раз плюнуть в него, если понадобится. Юня… слишком мне по душе, чтобы сдаваться. Пугать меня своим ебаным пистолетиком даже не стоит…       — Жень, чего ты такой серьезный? — Юня с улыбкой взглянул на меня, наклонившись, — О чем-то думает сидит, и мне не рассказывает… Что у тебя на уме? Хоть раз поделись, что тебя гложет.       — А ты у нас, значит, всем сразу делишься, что тебя беспокоит, — нарочно я его подколол, но заодно подумал, что, может, получится узнать повод его грустного лица, — Уже не первый день ходишь неприкаянный. Что-то случилось?       — Ничего, не считая того, что у меня больше не осталось ни одного спонсора, моего друга избили за то, что он живет со мной в одной хате, и мой неплохой такой любовник свалил в закат, чтобы жениться на непонятной бабище… — чувственно рассказав, он опять положил голову на меня, — …мне надо опять искать работу, и придется забить на учебу. А мне… так… в общем, здорово, когда мы с тобой вместе учим уроки…       Смутился так сильно, что опустил голову. Лишь бы только спрятать лицо от меня поскорее. Покраснел, наверное… Я, быстро и, надеюсь, незаметно оглядевшись, понял, что автобус полупустой, не считая кондуктора и нескольких людей на передней площадке. И тогда я дотянулся до рук Юни, сложенных вместе у него на животе и отнял одну у него же. Я тихо сунул его ладонь в свой карман, где крепко сжал и переплел его пальцы со своими. В груди у меня тут же все запылало, потому как я испугался… того, что он может одернуть руку. Но его ладонь продолжала лежать в кармане моей куртки, хотя он и отвернулся к окну. Я посмотрел туда тоже, только вот вместо уличного пейзажа увидел его лицо в отражении, на темном фоне и в отблесках фонарей, мимо которых мы проезжали…       Его смущенные, опущенные глаза в обрамлении нежных ресниц… Порозовевшие от холода щеки и нос. Спрятанный в шарф подбородок, переходящий острым уголком в запрятанную под одеждой шею. Вот бы сейчас было лето… Я бы смотрел на его открытые плечи, шейку, ключицы… изучил все родинки на не загорающей на солнце коже. Прикасался к ним, чувствуя вкус горячих лучшей небесного шара… Губами снова и снова покрывал маленькую татуировку на шее в мою честь. Может, мы с Юней ошиблись, и на самом деле солнцем был он? Просто его рассвет еще не наступил… А я мог ловить его лучи даже ночью и отражал их, как луна, но так ярко, что сам походил на солнце...       Мы с Юней, будучи дома, вновь вели себя, как ни в чем не бывало. Сидели вместе на диване, читая лекции. Он заодно жевал печенье, а я настоятельно просил, чтобы он не крошил его на мой диван, а если накрошит, то сам будет его пылесосить… Так что он старался закидывать по целой печенюшке в рот, чтоб не проронить лишнюю крошку. Хрустел, одновременно веселя меня и действуя мне на нервы… Я включил нам для фона мой небольшой плейлист с глэм-роком, который собрал когда-то под впечатлением от просмотра «Бархатной золотой жилы». Я думал, незнакомые мелодии не будут отвлекать Юню, но… когда заиграла «Placebo — 20th century boy», я практически сразу увидел, как он начал постукивать ножкой по полу в такт. Конечно же, это меня улыбнуло, как минимум потому, что сам он это не сразу заметил…       Но вдруг его конспект захлопнулся, затем шустрые ладони так же захлопнули мою тетрадь, и я встретился со взглядом Юниона, смотрящего на меня в упор:       — Танцевать! — он потянул меня за запястья, заставляя уронить тетрадь на диван. Не сдерживая смех, я встал, а Юня тут же начал дрыгаться передо мной, болтая всеми частями тела без разбора. Я быстро понял, что он танцует от всей души — настолько ему, похоже, понравилась музыка. Выбора у меня не было, да и танец у него был заразительный, такой, что быстро вовлек меня. Поначалу он лишь смотрел мне в лицо и ерзал по полу, качал бедрами, хлопал в ладоши, прыгал и смеялся. Я рад был, что у него такое хорошее настроение.        Когда он чуть больше распробовал мелодию, то вдруг уже повернулся ко мне спиной, да так вплотную, что я даже хотел было отшатнуться. Но он уверенно схватил меня за руки ниже локтя, не давая сделать шаг назад. Под соблазнительный голос Брайана Молко Юня вилял бедрами, которые я легко почувствовал своими. Он мягко прижимался ко мне, делая вид, что это — лишь часть его танца. Я ощущал все его притягательное тело своим, пока он несколько долгих секунд откровенно терся об меня. Он вынудил меня в конце обнять его за плечи и обернулся, поворачивая голову вверх. В его взгляде было легко распознать кокетливую похоть, от которой он вмиг избавился, высвобождаясь из моих объятий… причем так, будто это я сам его так обнял.       Придерживая меня за руки, Юня забрался на край дивана и теперь танцевал на нем. Мне уже хотелось больше смотреть, чем участвовать. Но он, конечно, не давал мне это сделать — тянул за ладони, заставлял шевелиться в такт его движениям. Скоро даже случилось так, что его волосы спереди начали прилипать ко лбу, а щеки немного покраснели — танцы у него были слишком активные. К счастью, песня длилась всего лишь около четырех минут… А после нее, по нашей скромной традиции, заиграло то, под что можно спокойно танцевать медленный танец. Баллада о демоне Максвелла, которая зацепила меня когда-то годы назад, когда я смотрел тот фильм, где все музыканты-мужчины были в ярких, вычурных нарядах со стразами и перьями…       Юня по наитию собственного тела вдруг повис на моих плечах. Я, конечно, обхватил его туловище и спустил на пол, вынуждая снова стать ниже меня. Его руки послушно обвивали мою шею, мои — его талию, и мы просто плыли по воздуху среди приятных звуков музыки, родной для моей собственной души. Впустить в нее Юниона мне было непросто, но он так хорошо вписывался, что я об этом не жалел… На припеве он повернул голову вверх и стал смотреть в мои глаза. Ну что можно делать под такую песню, если не обмениваться влюбленными взглядами? Скрывать чувства и отводить глаза я даже не пытался… Юня вновь краснел, но теперь-то явно не от жаркого танца.       — Юнь…       — М?..       — Хочу тебя поцеловать.       — Не надо, — его голова повернулась так, что он стал смотреть вперед, прямо мне в грудь, — Я же тебе говорил. Между нами нет ничего такого…       — Ничего т-такого, из-за чего мы сейчас вот так странно танцуем? — я вдруг взялся пальцами за его лицо и повернул его снова вверх. Его сладкие, смущенные глаза забегали и стали смотреть в сторону окна, — Не прячься. Этим ты никого не спасешь, только себя угробишь. Отвязаться от Кости будет легче, если ты будешь не один…       — Тимур уже пытался, и нихуя не вышло.       — Нихрена этот Тимур не пытался. Еб тебя, и только.       Он закрыл глаза, плотно, так что я испугался, что довел его до слез. Но, к счастью, нет — через несколько секунд он их открыл и посмотрел ровно на меня, больше не отводя взгляд в сторону:       — Знаю. Ему просто нравилось, что я сплю с ним «при живом-то парне». Да и хотелось ему напоследок присунуть куда-нибудь хуец перед женитьбой. Можно подумать, что после у него не получится это сделать в кого угодно, кроме своей жены… Ладно, это не важно. Послушай меня, Жень… Тебе правда это не нужно.       — Да хватит за меня решать, — вдруг я правой рукой крепче обнял его за талию и прижал сильнее, заставляя Юню охнуть, и левой ладонью продолжая так же придерживать ласково его мягкое лицо, — Я хочу этого. Не делай вид, что ты не хочешь тоже. Что изменится? Мне уже надоело, что мы с тобой болтаемся в какой-то непонятной точке, от которой не можем и шага в сторону сделать. Кто мы друг другу?.. П-просто соседи? Друзья? Это… не те слова, чтобы описать все, как есть…       — Я пытаюсь дружить с тобой, но... нам все время что-то мешает. Иногда, например, ты трогаешь меня совсем не по-дружески!..       — Да потому что не хочу я с тобой дружить, — все той же правой рукой я подтянул Юню, заставив его оторваться от пола, и поставил его опять на диван рядом с нами. Мне хотелось, чтобы наши лица были примерно на одном уровне, но теперь он стал чуточку выше, — Тебе разве плохо со мной?       — Нет… нет… но я не хочу чего-то большего, — мучительно выдавил он, пытаясь убрать мои ладони от себя, но не слишком настойчиво, — Меня устраивает все, как есть. Я просто хотел потанцевать веселую песню с тобой… и все. Жень, пожалуйста… давай оставим все, как есть сейчас…       Мне в прямом смысле больно говорить такие слова Жене, который так пристально смотрит на меня и ждет. Прости. Прости. Прости меня, молю, прости. Но я не могу. Я так за тебя боюсь, что готов сейчас же прогнать тебя прочь. Хоть ты и не в курсе, Кальц продолжает мне докучать. Пусть смс-ками, письменами с левых страниц, но он не оставляет меня в покое. Теперь его угрозы часто касаются и тебя тоже… но я опять, как идиот, делаю вещи, заставляющие тебя думать, что хочу от тебя чего-то больше, чем дружба. Придурок...       Женя вдруг отпускает меня, делает шаг назад, а еще через две секунды он уже хлопает дверью балкона у себя за спиной. Хоть там и некоторый мрак, я все равно вижу его, а самое главное — слышу, как он, хватаясь за волосы у висков, кричит. Так пронзительно и громко, наклоняясь вперед от напряжения. Я не заметил, как в процессе танца его волосы распустились… Резко он выпрямляется, хватает с кресла подушку и ею бьет его же несколько раз по спинке. С распущенными волосами, едва достающими до лопаток, он выглядит обезумевшим… Блять, что я делаю с ним такое… Ну так же нельзя поступать. Я довожу его до горячки… Раньше я не видел его таким…       Внезапно я дергаюсь, когда раздается звонок в дверь. Даже Женя замирает и оборачивается. Сначала смотрит в сторону выхода, а потом сразу на меня. Он знает, что я пойду смотреть, кто пришел, так что уже через несколько секунд возвращается в комнату. Его взгляд строго велит мне оставаться на месте, и я повинуюсь. Не понимаю, откуда у такого парня может быть настолько властное выражение лица. Минуту назад он почти заикался, пытаясь открыть мне свои чувства… а теперь молча указывает мне, что делать. А я ведь думал, что он — самый морально здоровый человек из моего окружения… Но что-то странное и в нем, видимо, тоже есть.       Я все равно выглядываю в коридор, когда Женя смотрит в глазок. На его лице быстро появляется удивление, а через секунду он уже в замешательстве. Но страх — его нет, и это радует. Значит, это не Кальц…       — Алиса, — брови Жени дергаются, когда он произносит это имя. Теперь и я удивлен. Несколько раз моргаю, затем киваю ему на дверь, мол, открывай. Ничего, наверное, не случится страшного… только вот зачем она пришла?.. Женина рука отворачивает замок и дергает ручку. Дверь открывается на несколько сантиметров. Он выглядит все так же строго и слегка потрепано, выглядывает, и мы оба тут же слышим ее голосок, не дающий вставить и слова между ее высказываниями:       — Жень, привет! Ты один? Можно, пожалуйста, зайти? У меня к тебе серьезный, долгий разговор. Это касается наших отношений. Ну, вернее, не самих отношений, а того, что между нами успело случиться… Жень, только не прогоняй, ладно? Послушай меня сначала, пожалуйста. Это очень важно. Я бы не приехала сюда, если бы было не важно…       Я понимаю, что Женя сейчас злой и наверное может сказать что-то не то, но он держится просто молодцом. Короткий вздох, закрывает глаза надолго, затем четко кивает и приоткрывает дверь еще немного:       — Не могу впустить без разрешения хозяина. Говори так. Если надо будет — сам выйду к тебе в подъезд.       Блять, какой строгий голос. Так вот, что в нем таится… Он умеет быть холодным с теми, с кем не хочет говорить, и это звучит сексуально до безумия. Может, мне все-таки стоит согласиться на то, чтобы мы могли только трахаться иногда?.. О нет, Юня, ну о чем ты думаешь?! И не стыдно тебе?.. У Жени такое выражение лица, будто в горячий шоколад его глаз плеснули холодного молока. Я тяжело сглатываю…       Нет, нихуя мне не стыдно. Он охуителен.             Как же я хочу его.       — Слушай, Жень… в общем, я много думала над нашими отношениями… — слышу, как она мямлит, и это мгновенно раздражает меня. Уйди с порога, потаскуха! Я ведь тоже знаю о том, что ты наделала тогда, когда еще была вместе с Женей. Как сладко вы с Кальцем поимели друг друга, оставляя меня и Женька у себя за спинами. Как ты писала своему тогда еще парню сообщения с поцелуйчиками, пока хуй Кальца ходил в тебе… — …и поняла, что мы с тобой на момент твоего… проступка еще очень мало провстречались. Так что я решила, что ты заслуживаешь второй шанс. Ты очень хороший парень, мне все с тобой так нравилось, что я бы не хотела потерять тебя…       — Лис… ты же осознаешь, что я имел в виду, когда сказал «изменил»? Это был не просто, типа, поцелуй. Там все было, — Женя старательно держит лицо, глядя вперед. Я почти чувствую, как на корне языка у него теплятся слова, которые ему безумно хочется произнести в ее адрес, но движения его кадыка говорят лишь о том, что он их проглатывает.       — Я знаю. Но наши отношения тогда еще были не слишком близкими… Я нашла в себе силы простить тебя. Ты еще молодой и тяжело бывает сдержаться… Но когда мы с тобой станем крепкой парой, я уверена, что ты не допустишь такого.       Звучит до смешного глупо, так что я даже прячу рот ладонью. Я надеюсь, что Жене хватит ума, чтобы не вестись на всю эту дичь, и он, конечно же, оправдывает мои ожидания:       — Нет, Алис… Это как-то странно. Я уже смирился, что между нами все кончено. Да и сам я себя не простил, так что… — вот актер, а. Не простил, как же… Хотя, конечно, не простил, ведь как можно себя простить, если не чувствуешь вину? — …не получится. Давай просто забудем.       — Но ты мне так нравишься, правда, Жень… ты очень хороший, я…       — Слушай, мне некогда, — а вот это даже жестоко по отношению к этой девушке, — Если очень хочешь — можем просто общаться, типа, дружить. Но встречаться… я больше не хочу.       — Ну… тогда… — ее голос вдруг изменяется, становится выше и ломаннее. Женино лицо тоже меняется. Брови морщатся и явно не понимают, в чем дело. Он берет что-то в руку от нее через порог, что-то маленькое, как шариковая ручка. Его взгляд становится очень странным, несколько раз он поднимает его и глядит на Алису за дверью. Что это такое она ему дала?..       — Я не знала, как тебе сказать… хотела сначала помириться, а потом уже говорить об этом… — Алиса громко шмыгает носом, и до меня доходит, что она плачет. Женя, очевидно, очень растерян… настолько, что его голова вдруг поворачивается ко мне и смотрит на меня испуганно. Блять. Я должен вмешаться?!       Кроме голоса Алисы, я слышал стук своего наполненного адреналином сердца. С каждой секундой волна страха становилась все сильнее, до того самого момента, пока я не посмотрел таки на Юню. Передо мной за дверью стояла моя бывшая, в моей руке — положительный тест на беременность. Плюсик, который для меня был ничем иным, как крестом на всей моей жизни. Я не хотел детей… я их ближайшие лет десять еще не планировал!       Мягкими шагами Юня приблизился к нам. Сначала он посмотрел на заплаканное лицо Алисы, а после на меня и мою ладонь. Он наклонился ниже, скрещивая руки на груди и рассматривая «плюс» на миниатюрном экранчике…       — Это че еще такое? Ты залетела? — удивленно и возмущенно спросил он, глядя в стыдливое лицо Алисы, — А это точно твое?..       — Можно мне… наедине с Женей поговорить? — Алиса почти злобно попросила, так же глядя на Юню. Я наблюдал, как их не любящие друг друга взгляды пересекались и метали искры в месте столкновения. Юня презрительно хмыкнул и вырвал тест из моей руки:       — Нет, нельзя. Считай, что я — его адвокат. Это точно твое?! — голос его приобрел необычайную строгость, — Заходи, если готова на новенький тест поссать прямо при нас. Его слова смутили не то, что Алису, но даже меня. Я, который был жутко злым еще две минуты назад, теперь с некоторой жалостью смотрел на красное от стыда лицо Лисы и думал, может, получится решить вопрос как-нибудь мирно. Может, она и правда все это выдумала, чтобы просто вернуть меня… а если это окажется правдой, я достану деньги, чтобы отправить ее в клинику. И пусть думает, что хочет. Я не был готов… Я еще сам ребенок. Мама всегда меня предостерегала от таких ситуаций, еще тогда, когда встречался со своей первой девушкой. Родители даже старались выделить мне побольше денег на карманные, чтобы я мог себе позволить средства защиты. Я это не сразу понял, но все же понял, и это меня обрадовало.       Так, постойте…       — Алис, я не помню даже одного раза, чтобы мы не пользовались защитой… — немного нахмурившись, я смотрел на нее, и боковым зрением сумел поймать улыбку на лице Юни, — Ты уверена, что… я хоть как-то к этому причастен?       — Жень, у меня никого не было, кроме тебя! — Алиса снова вся была в слезах. Если она не врет насчет беременности, то мне уже ее жаль. Но пока я думал о своих чувствах и о том, что сказать ей, чтобы она не плакала, услышал звонкий смех Юниона. Он размахивал тестом на беременность, как тонкой сигаретой, пристально следя за тем, как катятся слезы по алому личику девушки, — …Юня, отдай! Это вообще не твое дело! Пожалуйста, оставь нас…       — Нет, моя девочка, это, к несчастью, и мое дело тоже, — несмотря на свои слова, он таки протянул тест ей, и она рывком забрала его, — Это дело стало моим тогда, когда ты, блядина, прыгнула Кальцу на член! Признайся, вы ведь спали не один раз? Он просил тебя кончить внутрь? Он не мог не попросить! Кальц это просто обожает…       — Да что ты такое говоришь?! С ума сошел? Мы не спали! — Алиса начала реветь, а я растерялся. Юня в открытую закапывал репутацию Лисы на моих глазах. Откуда он мог знать, что они ебались не единожды? Может, он просто слишком хорошо знал Костю?.. — Жень, пожалуйста, давай уйдем! Не слушай его, он… говорит какую-то фигню! Это неправда все! Я с Костей не спала!       — Давай не пизди тут, — Юня говорил почти что сквозь смех. Я себя чувствовал лишним, настолько, что даже сделал два шага назад, освобождая место для его личности, — Кальц сам в красках рассказал нам, как ебал тебя в своей тачке через десять минут после встречи наедине. Хотела послушать про учебу за границей? Серьезно? Забирай, блять, свою ссаную палочку и неси Огарышеву, ему показывай. Женя не настолько конченый, чтобы позволить девке залететь. А вот Кальц — вполне.       — Да ты вообще с какой стати лезешь не в свое дело? Откуда тебе знать такое про Женю? — я увидел, что у Лисы начинается истерика. Ее руки, вытирающие лицо от слез и размазывающие стрелки на глазах, дрожали и тоже краснели. Юня теперь стоял прямо передо мной, словно отгораживал меня от нее. Мне даже не хотелось встревать, потому что я чувствовал, что он в силах справиться с возникшей проблемой. А мое участие может даже навредить…       — Я уж тебе не буду рассказывать, откуда мне знать. Кальца номер у тебя есть? Звони, выясняй с ним отношения. Жень, — он внезапно обернулся на меня и слегка прищурился, — Уверен, что не трахал ее без гандона?       Я судорожно закивал. Я реально был уверен в этом, как ни в чем другом. Вероятная беременность меня пугала куда больше, чем какая-нибудь болячка, честно говоря. Презервативами я никогда не пренебрегал с девчонками… Я мог воздержаться, применить другие виды секса, если их не было под рукой, но никогда не сунул бы в женскую вагину голый член. Юня, снова хихикнув, посмотрел опять на Лису. Жаль, я не видел выражения его лица, но вот Алиска видела его отчетливо, и оно привело ее в ярость. Тут же девушка с силой швырнула тест в меня, попадая в грудь, сжала руки в кулаки и даже топнула ногой, начиная кричать:       — Блять, да чтоб вы сдохли оба от СПИДа, педики сраные! — Алиса тут же умчалась в сторону лестницы позади лифта, пока мы с Юней оба, несколько удивленные, следили за ней. Нежные рыжие волосы колыхнулись в последний раз, когда она повернулась и стала громко спускаться по ступенькам, которых мы уже не видели. Юня через несколько секунд обернулся на меня и одарил меня недоумевающим и слегка возмущенным взглядом:       — Вот же наглая девка…       — А вдруг она и правда от меня залетела, Юнь?       — Брось. Разве можно залететь от того, кто спрашивает, можно ли ему кончить? — его слова резко заставили меня засмущаться, так, что лицо запылало. Юня тихо закрыл дверь и запер, начиная, как ни в чем ни бывало, двигаться в сторону своей спальни, — Все настроение испортила, тварь... Вот инде придумала — залет! От тебя! Она тебя совсем, что ли, за идиота держит?.. Хотя ты, кажется, уже был готов поверить…       Да, честно говоря, уже был готов. Мало ли. Я бы лучше дождался рождения плода (если бы она стала против аборта) и тогда уже сделал тест на отцовство, чтобы убедиться в своей правоте. Но за аборт, получается, готов был отвалить, признав свою вину. Может, я и правда слишком наивный? Алиса могла и впрямь не знать, от кого забеременела… только вот…       — Мне кажется, это подстава какая-то, — я мотнул головой, невольно заходя следом за Юней в его же спальню, чтобы не прерывать разговор, — Если бы она реально была в положении, не отказалась бы сделать при нас новый тест.       — Точно, — Юня развалился на своей постели, хватая с тумбочки «дудку» и затягиваясь ею уже через несколько секунд. Его лицо выглядело напряженным даже после пары затяжек. Я не знал, куда себя деть… Все-таки Алиса заставила меня сильно стрессануть, так что мне и самому захотелось покурить. Без спроса я забрался к Юне на кровать и улегся рядом на живот, тогда как он растянулся на спине и смотрел в потолок. Мое приближение он встретил строгим взглядом, но ничего не сказал, так как я не стал его трогать… как бы сильно мне этого ни хотелось.       — Давай полежим полчасика, а потом пойдем доделывать дз, — сказал Юня, ставя меня перед фактом. Он точно никуда не пойдет сейчас же, даже если я буду настойчиво просить. Ему нужно отдохнуть, немного разгрузить голову. Да и мне не помешает… — Хочу сыграть для тебя какую-нибудь песню. Разреши мне.       Юня смотрел и ждал ответа на свой приказ. Я, конечно, пребывая в странном состоянии после произошедшего с Алисой, еще почти ничего не понимал. Как Юня умудрялся так легко переключаться с одной вещи на другую? Не могла же, наверное, песня заиграть у него в голове прямо сейчас или даже в момент, когда он пререкался с Лисой? А хотя, может, и могла…Я не думал ни о чем, мне просто хотелось его порадовать своим согласием и заодно забить голову чем-то отвлеченным от рыжей пизды, которая только что посетила наш дом.       Я что, только что тоже обозвал ее “рыжей пиздой”?       Я только что назвал эту квартиру “нашим домом”?..       Голова послушно кивнула для Юниона. Через пять секунд он уже стоял прямо перед двумя своими гитарами и смотрел на них, кажется, выбирая. В конце концов, он взялся за электронную и шумно уселся на свою кровать. Я перекатился набок и стал глядеть на него, подперев голову рукой… Мне правда очень хотелось абстрагироваться, но для меня это было просто невозможно. За последний, кажется, час, произошло столько всего…       Я успел попытаться признаться Юне в любви, меня грубо отшили и я орал на балконе от своей же беспомощности… Потом явилась Алиска, а Юня ее так смело прогнал, словно… отстаивал свое собственное право на пребывание рядом со мной. Я четко понимал, что если спрошу прямо, то снова получу отрицательный ответ. Похоже, мне придется искать какой-то иной подход…       — Что ты хочешь спеть для меня? — я нарочно спросил именно так, ожидая, что это поднимет в Юне какие-то глубинные чувства. Спеть для меня — звучит, как нечто очень сокровенное. Может быть, в эти несколько секунд после моего вопроса, он успел выбрать для исполнения другую песню. Не ту, которую хотел спеть для меня изначально. В любом случае, он улыбнулся и устроил гитару у себя на коленях как можно удобнее, переминаясь на матрасе своей кровати как можно менее заметно.       — Я… выучил слова на слух, так что не обессудь, — Юня горячо выдохнул, прикрывая глаза и начиная потягивать пальцами струны. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы различить в мелодии что-то знакомое, и еще парочка, чтобы осознать. Он наигрывал песню из просмотренного нами не так давно аниме «Банановая рыба». В тот момент, когда мы закончили смотреть последнюю серию, он обернулся на меня с глазами, полными крупных слез… задал очевидный вопрос, а я пожал плечом, не зная на него верного ответа. Он не стал плакать — вытер слезы ладонью и улыбнулся. Похоже, он поверил тогда, что все будет хорошо…       А я вот не верил.       «Blue Encount — Freedom». Юня настойчиво разбивал мне сердце, буквально глядя прямо в глаза и требуя того, чтобы я к нему не приближался. Словами песни, конечно, но… раз уж она предназначалась мне лично, все было предельно ясно. Я опустил голову на подушку и направил опустевший взгляд в сторону окна, за которым мягко падал снег. В этот вечер он выпал так, что покрыл землю нетающим больше ковром. Лежа на чужой постели, я ощущал, как проникают кристальные снежинки в мое сердце, прилипая к горячей, рабочей мышце и постепенно охлаждая ее.       Я ему не нравлюсь. Может, никогда не нравился. Если даже нравлюсь, то я ему не нужен. Я не в его вкусе. Я — не тот парень, которого он бы хотел видеть рядом с собой. Я не похож ни на Тимура, ни на Кальца, так что… ничего удивительного. Юне, может, нравилось соблазнять меня и спать со мной, но что-то большее его, похоже, не интересует. Зачем же тогда он вмешался в мой разговор с Алисой? Неужели он и впрямь просто хочет со мной дружить и готов за меня заступаться в таких ситуациях? Я ничего уже не понимал… Я лишь смотрел на поющего Юню, стискивая зубы от противного ощущения давления в горле и пощипывания в носу…             Что ж, дружба так дружба. Как скажешь, Сонечка.