distraction

Музыка сильно бьёт не только по ушам, но и по мозгам. И даже сквозь неё, такую громкую и с непривычки невероятно раздражающую, прорывается громкий хохот откуда-то с улицы. Скарамучча морщится, когда оборачивается на шум и случайно сталкивается взглядом со своей, кажется, одноклассницей. В голове всплывает её силуэт, грозно нависающий над ним, и её руки: одна с силой сжимает спинку его стула, а другая едва касается его парты. Тогда девчонка, заприметив новое лицо в классе, настойчиво предлагала подружиться, но теперь она, пару раз получив не очень-то мягкий отказ, смотрит на него едва ли не с отвращением. Ну и пусть. Скарамучча фыркает и скользит глазами по большой, но уже замусоренной комнате в поисках выхода куда-нибудь, где хотя бы потише. Он знает: если ему захочется послушать неразборчивый и такой надоедливый шум, он всегда может начать обращать внимание на происходящее в своей голове. Тихо выругавшись, Скарамучча задумчиво смотрит на бумажный стаканчик с, кажется, колой, всученный… уже даже не вспомнить кем, и вздрагивает, когда толпа подростков (вообще-то его одноклассников) вваливается с террасы обратно в дом. Теперь ему просто необходимо куда-то переместиться — долго с ними в одном помещении он точно не протянет, школы ему хватает по горло. И зачем Скарамучча вообще пришёл на эту дурацкую вечеринку? Из всех людей, собранных в этом доме, он общается… ни с кем он не общается, он что, совсем идиот? Скарамучча задумчиво качает головой, а затем вскидывает бровь, заметив узкую лестницу на второй этаж. Так… странно, думает он, дом вроде такой богатый и красивый, а лестница всё равно убогая. Но действительно странно не наличие неподходящей по дизайну всего остального дома лестницы, а присутствие Скарамуччи в нём. Как так сложилось, что он снова в компании вечно пьющих и трахающихся подростков? Неужели всех тех проблем, нажитых за годы безразличия к своей собственной жизни, ему мало? Похоже, что так и есть. «Ну и хрен с ним, — думает Скарамучча. — Хочу курить». Он шарит по карманам, медленно шагая по тёмному коридору уже второго этажа, и только с божьей помощью, в которую благополучно не верит, находит смятую пачку с одной-единственной, почти сломанной сигаретой. Выдыхает с облегчением. Пару раз уже попытавшись ворваться в запертые на ключ комнаты, Скарамучча всё-таки находит свободную и наконец-то открытую. Он настороженно проходит внутрь, внимательно осматривается: спальня. Почти расслабиться получается только когда дверь с громким щелчком закрывается, а большое окно наоборот — распахивается. Поток свежего воздуха тут же врывается в душную комнату и обдаёт Скарамуччу холодом. Хорошо. Он вымотано усаживается на заправленную односпальную кровать у левой стены, задирает ноги в грязных конверсах — или, вернее, в том, что от них осталось, — прямо на миленькую прикроватную тумбу. Медленно наклонив тот самый стакан сначала вправо, затем влево, Скарамучча внимательно смотрит на жидкость внутри: её цвет, кажется, отличается от колы самую малость — она прозрачная. Он ставит его на тумбу и, когда наконец прикуривает сигарету, медленно делает первую и самую глубокую затяжку; прикрыв глаза от удовольствия, прислоняется боком к холодной стене. Кожу приятно холодит, в комнате почти тихо — музыка уже не так раздражающе, но грохочет откуда-то снизу; похоже, где-то там эта злосчастная терраса — а в голове совсем пусто. Действительно хорошо. За дверью слышится какая-то возня, а Скарамучча тяжело вздыхает и снова затягивается. «Вот же…» — думает он, и дверь распахивается. Ему приходится лениво приоткрыть глаза и тут же зайтись кашлем: на пороге вроде как запертой комнаты стоит Каэдэхара Казуха собственной персоной. Жаль, думает Скарамучча, у него ведь так отлично получалось не вспоминать о нём целый вечер. — Какого чёрта ты!.. — Он напрягается и неестественно выравнивается, зажав сигарету пальцами, когда Казуха делает несколько шагов и беспечно усаживается совсем рядом. Его бледная голая коленка касается почти такой же, но чужой. — Завались, — негромко говорит он, а после окидывает Скарамуччу внимательным взглядом. Он возмущённо косится в ответ, а затем затягивается — нарочито медленно — и, возможно, даже переигрывает. — Что это? — Казуха кивает на благополучно забытый Скарамуччей стаканчик. — Кола, — отвечает он не глядя. Казуха тянется за стаканом и залпом выпивает всё, что там было. Он тут же морщится и тихо шипит, а затем кривится. Похоже, это была всё-таки не кола — как жаль, что Скарамучче плевать. Его взгляд медленно и упрямо скользит по профилю Казухи — голову он так и не поворачивает, поэтому рассматривать его приходится боковым зрением. Он слишком гордый, чтобы так явно и глупо показывать свою заинтересованность. Красивый, думает он и слабо хмурится. «Что за хрень? Я что, перепил?» — проносится в его голове. За этот вечер Скарамучча почти выкурил одну-единственную сигарету, но к алкоголю не притрагивался. — Есть ещё? Голова сейчас, кажется, расколет… — Казуха кивает на неё, так красиво зажатую чужими пальцами. Он тут же отрезает: — Нет. — Хмурится и окидывает Казуху придирчивым взглядом: сегодня он выглядит гораздо хуже обычного. В школе Скарамучча видит его хотя бы не с недовольным лицом и в… штанах. Его тяжёлый взгляд дольше всего задерживается на чересчур бледных и неприкрытых коленях — Казуха сегодня в коричневых шортах. В коротких коричневых шортах. Скарамучча сглатывает и почти что шипит: — Особенно для тебя. На что тот удивлённо вскидывает брови и медленно поворачивается к нему лицом. Только он открывает рот, чтобы, похоже, съязвить что-то в ответ, как под окном снова радостно вопят их сверстники и, судя по звукам, прыгают в бассейн. Казуха задумчиво косится на дверь, а потом, вздохнув, молча поднимается и уходит. Скарамучча сначала провожает его взглядом, потом наконец выдыхает и прихватывает сигарету пальцами. У них с Казухой всё как-то с самого начала не заладилось. Возможно, это потому, что Скарамучча слишком противный. А возможно, и потому, что они похожи — даже слишком: оба нелюдимые, апатичные и проблемные. В средних классах, даже не контактируя со Скарамуччей, Казуха смог безошибочно сформировать мнение о нём. И ему это слишком не понравилось — его невозможно прочитать, словно открытую книгу! В тот же день, узнав об этом, Скарамучча чуть не сломал Казухе нос за школой и едва отделался парой сильных ушибов. Скарамучча откидывается на кровать и прикрывает глаза. Может, ему стоит уйти сейчас, пока не поздно? Или, может, забить на всё и всех и выпить? Он раздражённо выдыхает и поднимается на ноги. Осторожно выглянув в окно, осматривает опустевший задний двор: все, кто смог уйти на своих ногах, давно ушли, а «немощные» потихоньку разбредаются по комнатам сейчас. В коридоре что-то звякает. Скарамучча оборачивается, лишь когда раздаётся тихое «твою ж!..». На этот раз Казуха пришёл в компании двух бутылок чего-то дорогого, плотно прижатых к груди, — слишком уж нарядная этикетка для бутылки пива — и одного бумажного стаканчика. Почти докуренная сигарета снова оказывается у Скарамуччи во рту, когда Казуха усаживается чересчур близко и в очередной раз касается его колена своим. Затем он взгромождает всё, что смог добыть, на грязную тумбу и, окинув это всё придирчивым взглядом, одобрительно кивает. Скарамучче приходится сесть и молча наблюдать за происходящим — слова у него закончились ещё на моменте с коленями. Взгляд Казухи медленно перескакивает с несчастной тумбы на не менее несчастное лицо Скарамуччи, из-за чего тот сразу напрягается и громко сглатывает. — Господи, что ты… — Он даже не договаривает — ему приходится захлебнуться собственным ядом, когда Казуха легко вытягивает сигарету из его рта и зажимает… своим. — Ты!.. Да я!.. Это отвратительно, ты в курсе? — возмущённо шипит он. Казуха даже не меняется в лице: преспокойно — хотя Скарамучча назвал бы это пиком его депрессивности — затягивается и прикрывает глаза, красиво выдыхает дым. То, что Скарамучча чувствует к Казухе, трудно описать одним словом. Он его бесит — это раз. Он не хочет с ним пересекаться, а тем более разговаривать — это два. А ещё он давно хочет его поцеловать — это три. — Сегодня, — негромко начинает он и, потянувшись к тумбе, открывает бутылку, — мне снова некуда идти. — Единственная на сегодня сигарета едва не оказывается под кроватью — Скарамучча ловит её и, грозно глянув на Казуху, брезгливо зажимает губами; затягивается. Бумажный стаканчик наполняется… вином? Откуда он его взял? Скарамучча окончательно теряет нить происходящего и с явным удивлением в глазах наблюдает за тем, как Казуха делает глоток, а затем как-то странно смотрит прямо ему в глаза. — Побудешь сегодня со мной? — Казуха наполняет второй стакан до самых краёв и протягивает Скарамучче. Он выразительно кривится и отклоняется назад. Казухе, если честно, это совершенно ни о чём не говорит: он подносит вино ещё ближе. — Прекрати, ты обольёшь меня, — напряжённо говорит Скарамучча и смотрит на его лицо. Как на зло, первое, за что цепляется взгляд, — красивые карие глаза. Наверное, даже слишком, потому что не засматриваться у него уже просто не получается. Затем происходит то, после чего Скарамучче точно придётся доказывать, что это был не очередной кошмар. Казуха незаметно оказывается в паре сантиметров от его лица, так и не отставив злосчастный стакан. Скарамучча, завороженно смотрящий на него и никуда больше, сначала чувствует на губах чужие пальцы, а затем там же… чужие губы. Сигаретный дым приходится выдохнуть Казухе в рот, отчего тот тихо вздыхает и льнёт ближе. Его губы оказываются именно такими, какими и казались всё это время: чересчур горячими, сухими и сладкими от вина. Казуха постепенно наваливается на него всем телом; холодными пальцами оглаживает сначала плечи, затем шею; едва ощутимо царапает кожу под кадыком. Но вино Скарамучча чувствует не только на чужих губах. Почти прорычав очередное «блять!», он резко отстраняется и тупо пялится на перевёрнутый на его животе стакан и тёмно-красное пятно на светлой футболке. Поднимает взгляд на лицо Казухи и задыхается своим же возмущением, когда тот, пару секунд потупив вниз, печально поджимает губы, а затем, пожав плечами, снова целует — на этот раз глубже. Когда Казуха трётся о его бедро промежностью и несдержанно охает, Скарамучча и думать не смеет о том, чтобы отстраниться. Даже наоборот: он, до этого замерший в оцепенении, теперь пылко отвечает на поцелуй с коротким «хуй с ним» в голове. Его руки сами собой цепляются за острые плечи Казухи, а язык скользит между горячими губами. Скарамучча чувствует, как чужие дрожащие пальцы нащупывают резинку его тёмных шорт и нетерпеливо пытаются оттянуть её вниз. Казуха отстраняется и озадаченно косится на это недоразумение. — Привстань, — не просит, а приказывает он. И Скарамучча слушается, мысленно закатив глаза. Он приподнимается и помогает Казухе стянуть с него, как оказывается в процессе, не только шорты; одежда, уже смятая, оказывается где-то под ними. Скарамучча ощущает, как Казуха едва касается его члена, и громко сглатывает. А после ему остаётся только наблюдать: Казуха, запутавшись в собственных пальцах, стягивает с себя шорты вместе с бельём, а затем эти же пальцы облизывает и вставляет их в себя сзади. И делает он это слишком красиво — так, что Скарамучче приходится раскрыть рот и беззвучно хватать им воздух. Его член болезненно дёргается, дыхание замедляется, а сам он, кажется, краснеет до самых кончиков ушей. Казуха, окинув его затуманенным взглядом, подползает вперёд и без промедлений садится на его член. С его губ срывается протяжный стон. Скарамучча, с абсолютно пустой головой и теперь слышащий только своё сердцебиение и чужое громкое дыхание, утягивает его в поцелуй, грубый и резкий. Его руки дрожа забираются под чужую футболку и останавливаются на узкой талии; большими пальцами он пересчитывает рёбра на его груди — одно за другим. Казуха резко поднимается и так же резко опускается, несдержанно стонет Скарамучче в губы. Он нащупывает ладони Скарамуччи у себя под футболкой и, не отрываясь от его губ, перекладывает их на свою шею. Скарамучча останавливается и вопросительно смотрит ему в глаза, на что он, поднявшись на коленях и тяжело дыша, просит: — Придуши меня. — А затем целует — глубоко и мягко. Скарамучча задумывается лишь на мгновение и решает, что ему нет дела до того, что остаётся в помутнённом сознании. Мысль о том, каким же жалким Казуха сейчас выглядит, задерживается в нём чуть дольше остальных — он ухмыляется и сильнее сжимает пальцы на чужом горле. Казуха тут же ускоряется и кусает губу, находит взгляд Скарамуччи своим, едва способным сосредоточиться хоть на чём-то. Он громко стонет, когда ощущает его холодные пальцы на члене и несдержанно толкается пару раз в его кулак. Скарамучча до последнего смотрит на скачущего на нём Казуху, впитывает его такой, казалось бы, нереальный образ, запоминает всё до последней детали: слабый румянец на его щеках, рассеянный взгляд, приоткрытые зацелованные губы, его тонкую шею под своими пальцами. Кончив, он думает о том, что Казуха опьяняет его.

~

Скарамучча брезгливо кривится, снимая с себя испачканную теперь не только вином, но и спермой футболку. Мерзость, думает он и скидывает её на кровать — туда, где совсем недавно сидел он сам. Казуха, до этого лежащий в полудрёме, присаживается и рассредоточенным взглядом окидывает Скарамуччу. Он на это лишь вопросительно вскидывает бровь. — Я… — Казуха оглядывается по сторонам. — Я одолжу тебе рубашку, — тихо говорит он и неспешно стягивает с себя огромную гавайскую рубашку. Из-под неё показываются острые плечи, почти белая кожа и тонкие руки. Скарамучча громко сглатывает и спешно переводит взгляд на его осунувшееся лицо. — Спасибо, что побыл со мной. — Он слабо кивает и, отвернувшись, одевается. Домой Скарамучча отправляется с мыслью о том, что план на сегодня был успешно перевыполнен. Мало того, что он, похоже, опьянел без алкоголя, — Казуха развлёк его куда лучше, чем он представлял в своих самых сокровенных мечтах.