Записки сумасшедшего

28 апреля 2038 года Обычно начинать свой новый личный дневник очень трудно. Особенно после долгого перерыва с прошлым. Непривычно и тяжело писать данные мысли на бумаге, которые лучше держать при себе. Возможно это не самая лучшая идея составлять самостоятельно на себя компромат в будущем расследовании, однако я устал находиться под заключением уже около трех месяцев в не чудесных условиях содержания. Имперское правительство решило целесообразным оставить меня в сырой небольшой камере с металлической дверью, в которой периодически открывалась малая защелка, дабы мне кинули как собаке еду и питье. Все-таки обращение по лучшим стандартам справедливости к тому, кто успел совершить страшные дела с людьми. Стены в камере были окрашены в серо-зеленый цвет. Явно чистенькие и новенькие. Сколько же пришлось работникам трудиться, чтобы сделать такие практически идеальные стены? Наверное усердно и долго. Кровать была размещена у правой стены камеры вместе с журнальным столиком, на котором прямо сейчас я пишу свои рассуждения и мысли. Также на удивление здесь был шкаф для вещей, куда я быстро с самого начала прибытия разложил свой чехол со скрипкой, галстук, туфли для официальных встреч, при этом аккуратно ложа их туда в коробке, еще одну рубашку черного цвета, но с малым наградным крестом, который держался на ней, дабы отличать их, штаны того же цвета и несколько мелочей из личной гигиены... Разумеется я там оставил еще вдобавок свое пальто с пиджаком в клеточку, поскольку не доверяю оставлять на хранение в склад к имперским солдафонам, ведь те могут вполне присвоить такую модную и дорогую вещь себе. Итак, меня зовут Феликс Герхард Габсбург-Ремарк. Если вы спросите про то, зачем же какого-то человека средних лет заперли в тюрьме (особенно с такой фамилией и псевдонимом), то вам лишь ответят: "Это серийный убийца. Маньяк" Иногда меня смешит утверждение о моей маниакальности, хотя в корне не замечают этого в себе. Да, я истязал более трехсот детей, часто употреблял их в пищу, насиловал и призывал этих жертв к самоубийству иногда. Но погодите! Почему же один кровавый тиран может себе позволить хоть расчленение человека на площади ради запугивания остальных и морального удовлетворения от страха окружающих, а обычный невыделяющийся мужчина из толпы сразу является преступником? Кто же позволил людям так халатно распоряжаться совестью и честным законом? Правительство? Тот самый тиран? Нет, все это позволяет осуществить лицемерный и алчный народец, явно желающий делить абсолютно все черное от белого... Что ж, как-то я отъехал от представления себя. Мне около тридцати пяти лет. Мужчина без каких-либо дополнительных металлических побрякушек, делающих меня сверхчеловеком или киборгом. Имею вполне средний рост в пять целых семь десятых футов. Сравнительно по телосложению стройный с широкими плечами, хотя многие бы назвали обычным словом: "Худощавый". Вполне аристократичные руки и длинные пальцы как у хороших музыкантов. Жертвы любили, когда в первый раз встречи с ними касались данные руки. Есть на лице задаток на скулы, которые не слишком сильно выделяются, но вполне достойно подходят для образа сексуального мужчины для женщин с дополнением в виде мягких и небольших губ, прямого небольшого носа, голубых глаз, в которых можно утонуть, мягкого подбородка, изогнутых на конце бровей и серого оттенка волос. Такой старческий оттенок волос возник из-за постоянного стресса в детстве, скорее всего. Я его мало помню, но все же именно они являются отблеском тех мучений от одних мудаков, которые вскоре поплатились. Когда у них появились дети, то те сразу были пущены мной на мясной фарш, из которого вышли чудесные на вкус котлеты, сьеденные также некоторыми родителями. Лучше бы эти идиоты чаще следили за своими поступками и своим чадом, дабы не получить последствия, а не удивляться волосу ихнего ребенка внутри котлеты, даже не подозревая об этом. Как я тогда внутри торжествовал... Вы не представляете... Необходимым и единственным аксессуаром на моем лице были очки. Еще при старой беззаботной жизни, когда я не был выброшен на улицу, всегда носил очки, подаренные моим отцом. Мать радовалась, что ее мальчик, не имея возможности при этом говорить, может вполне забыть о том, что плохо видит, если часто носить данный подарок. Моя семья дворян была самой наилучшей из существующих на то время. Отец... Так давно это было, что я забыл его имя... Отец N был примерным чиновником, который любил радовать своего сына в день по одной конфете утром, когда уходил на работу, а вечером давал уже две штуки, если мальчик что-то хорошее сделал. Например, прочитал книгу. А мать... Маргарет... Как же я хочу вернуться к ней прямо сейчас и крепко обняться и не пускать ее вместе с отцом в ту ужасную поездку в загородный дом, где случился страшный пожар... К сожалению, но прошлое никак не вернуть, а вот вспомнить их бедных приходится иногда порой. Мама была ученым. Химиком. Каждый раз, когда она была у себя в подвале, где отец выделил ей место для мелких опытов, то мы вместе чуть ли не каждый раз проводили разные эксперименты. Причем иногда с результатом "фейерверка". Она была чудесной женщиной, стремящейся к более высокому и точному постижению химии. После того, как случился пожар в том далеком месяце зимы 1908 года, то моя сказка, моя жизнь покатилась и докатилась до нынешних дней. Дорогие мне очки, которые всегда были при мне с красным шарфом в копоти, насильно забрали какие-то неизвестные мне тогда прохожие, от чего в углу подворотни посреди мусора я бился головой об руки и рыдал как будто потерял самое-самое близкое и важное для меня. Это был самый жестокий и гадкий поступок со стороны общества, который мог быть. С этого момента я начал ненавидеть самих людей и презирать за их гнусность. На улице мне приходилось выживать. Она кормила меня два года. Я занимался бродяжничеством, был попрошайкой, который получал скудные по цене австро-венгерские кроны, покупая за них хотя бы одну буханку хлеба. Иногда монет набиралось так много, что я даже приходил в какое-нибудь кафе и просил у взрослого незнакомого мне подать чашечку теплого чая вместе с ароматной и пряной булочкой. Как сейчас помню, что вкус тех булочек был настолько приятен, от чего хотелось все больше и больше поедать их. Но денег по моей неудаче всегда хватало только на одну. Однажды в прекрасный зимний день я заходил в кафе за подобным угощением на вокзале и очень радовался тому, что грязной работой и ходьбой за окружающими смог достать столько денег. Тогда был прекрасный 1910 год. Зима выдалась суровой и крайне снежной, из-за чего приходилось прятаться в подвал старой фабрики, где имелись печи для отапливания некоторых помещений. Зачарованный вид венских домов и улиц привлекал к себе ночью и все время хотелось остаться в такой замечательной атмосфере скорейшего праздника надолго. Особенно в парке. Там стояли милые скамейки из недорого, но красиво сделанного дерева, строгие и вполне эстетично подходящие под парк в те времена фонари, которые ярко горели у дорожки и их стекла чистили фонарщики от снега и разной грязи, из-за чего те чуть ли не блестели, деревья, способные воодушевить любого поэта своей красотой в ночное время со снегом на ветках, и кладчатой каменной дорожкой. Данная композиция заставляла радоваться меня на протяжении всех лет жития бродяги. Только как и всему чуду или сказке приходит конец. Под день любой парк превращался в то место, куда ходили мужчины и женщины с собаками на выгуливание питомца или сокращали маршрут до работы. Там был абсолютно сущий балаган. О чем это я? Ах, да! Вокзал. В тот вечер я шел в кафе с целью заполучить с горячим чаем булочку, поскольку уже в других заведениях Вены слегка повысились цены, от чего мне было трудно покупать чай со своей любимой выпечкой. Вы даже представить не можете сколько там было людей! Сотни или полные тысячи, толпящиеся на вокзале. Для меня показалось, что они были готовы в любой другой момент напасть друг на друга и загрызть глотку любому, кто не пропустит их в нужный им вагон поезда. Поэтому даже теперь я не слишком удивляюсь, что люди похожи на зверей. Сейчас во времена Империи они стали более сдержаны по сравнению с маргинальным поведением в 2010-ых и 2020-ых годах. Я гордо с приподнятой головой как важный какой-нибудь император "вторгся" в кафе (наверное был похож на сбежавшего из психушки) и направился к кассиру, попросив указанием пальцев на булочку и чашечку горячего обычного чая, ложа при этом ему перед носом все кроны, что у меня были. Я их не считал, поскольку даже не знал цифр больше пятнадцати, думая, что сам кассир мне поможет в этом их посчитать, дабы я все правильно ему выдавал в руки. — Здесь не хватает двух крон и тридцати пяти геллеров, — произнес мне пухлый старик с не аккуратными усами, малой сединой и нелепыми бакенбардами, которые видимо тот привык носить. Его слова повергли меня в шок. В те дни я не раз слышал от других бездомных, что подарок от проходящих в виде крон является огромной щедростью с их стороны, благодаря чему большинство попрошаек им радовалось и говорило короткое: "Спасибо". Я был из таких. Для немого мальчика, спящего чуть ли не каждый месяц под газетными бумажками, услышать подобное являлось чуть ли не смертной казнью через четвертование. Я был подавлен... Думал, что тут будет малая цена за такие крохи, которые я постоянно прошу, но нет. Видимо пришедшие на вокзал толпы людей заставили старика изменить свое мнение в ценах и теперь в очереди стоит опустошенный в мыслях мальчик, на которого после сказанных слов давили остальные. Одной из таких мразей была старая приезжая тетка. Она грубила мне в скрытой форме нелестными словами русского языка в спину, а затем толкнула своей сумкой, пройдя вперед и убирая меня прочь на пол. Меня в тот момент поднял какой-то мужчина в военной униформе серого цвета и посадил к себе за столик поделившись со мной его чизкейком, который я охотно смаковал во рту от голода. Он показал свой потрепанный по правому нижнему краю дневник синего цвета и стал рассказывать про все то, что он там записывал и рисовал. Он представился совершенно незнакомым, но близким и понятным по значению именем. Вильгельм. Его лицо мне замечательно запомнилось так, что теперь при любом удобном случае я рисовал, когда был подростком. У него были светлые волосы, которые были слегка приподняты в его прическе, уши, сложенные слегка к голове от какого-то головного убора, ровные темные брови, голубые и чистые глаза, а также гусарские усы, которые в то время не носил среди мужчин только ленивый или тот, кто вообще их терпеть не мог. Он мне поведал, что я хороший, милый и чудный ребенок имеющий возможность иметь самую хорошую семью. Правда с собой мой новый друг и собеседник никак не мог меня взять из-за каких-то важных политических дел, но одно я знал наверняка: этот взрослый человек не бросил бы такого беззащитного мальчика. И я был прав. Он написал что-то в начале своего дневника и отдал мне. — Когда выйдешь из вокзала, то сразу направляйся прямо в центр города к резиденции с зеленым куполом, где тебя обязаны принять. Однако перед этим покажи им надпись на этом дневнике, — размеренно и с легкой улыбкой произнес мужчина и погладил меня по голове, от чего я решил его обнять показывая тем, что благодарен ему за это. Так мой путь лежал к Хофбургу.