братья хранят твой сон

под фундаментальными мелочами бытия можно подразумевать что угодно, от поцелуя в нос до прикреплённой к стене открытки. чтобы ничего, не дай бог, не упустить, записывай: как годовалый ты был слишком активным и прытким, как в седьмом классе тебе нравилось наблюдать за земноводными и моллюсками, а сейчас — как старшие братья сокращают твоё античное имя с нотками русскости, как сидят с тобой в сумерках и складывают журавлей из неиспользованных салфеток. может, гамзатовских. может, муджусовских. может, им всем когда-то помог импрессионизм фета. у вас троих какое-то бесконечное множество жизней, перерождений, реинкарнаций… вы говорите на пророческом языке людей, кто мысленно просит других не сдаваться: например, в определённое время ты поделился с божьим человеком горсточкой риса, средний брат начертил соседу по парте, который совсем не понимал математику, биссектрису, а ваш старший засушивал веточки кипариса. и, в общем, так в каждой вселенной — надолго и прочно. ты пытаешься уловить скандинавский воздух, трогая узоры на снегу в норвегии ночью, завтра — кто знает, куда забросит тебя судьба завтра. в перчёные пески турции, в татарские степи, в симарронские прерии, где ты окажешься с природой в одном сцепе, где облака выглядят, как горы, конечно, и vice versa. главное, во всём этом узнать старшего брата, пока второй старший замечает: твои подростковые нон грата и акуна матата превращаются в очередную точку невозврата, потому что ты точно помнишь, что в своих прошлых жизнях узнал их в торговце специями и в андрее рублёве. может быть даже, это был настоящий апостол, чьё обличье угадывалось в провожающем тебя львином рёве, но не пугающем, а величественном таком, практически братском, почти негромком. наутро из-за портативной бури твоя юрта покажется милым сердцу обломком, ты улыбнёшься, погладишь за ухом своего чёрного пса и незатейливо сыграешь на инструменте чукотском. наутро на столе ютятся мятые журавлики, а он пронзительно смотрит и говорит: «я тебя узнал в иосифе бродском», вы завтракаете на своей подмосковной кухне, а он серьёзно смотрит и говорит: «я чувствовал, ты — клинт бартон», ты хохочешь так искренне, показывая пространственно-временную карту, что забываешь о шутке про диплодока из юрского периода, типа — матвей, гляди, возраст и всё такое, тогда ещё не было человека. у тебя в голове крутится только что прочитанная цитата аккурат из двадцать первого века, где один крохотный житель крохотного города казани однажды написал: бог любит троицу, заладили, бог троицу любит — и у тебя, если честно, не находится что ему возразить, потому что вы трое, хотя и люди, крайне метко промахиваетесь по обозначению слова, которое предпочли для себя в качестве оболочки. серёжа ворчит, что устал в тайге наворачивать круги и собирать хворост, что тяжело без стаи выживать в одиночку, а ты говоришь им, что узнал их во всём, что тебе довелось встретить сегодня, в каждом антоновском яблоке или грушовке на яблочный спас, как у шмелёва в “лете господнем”, только ваша смерть, в отличие от смерти отца героя, достаточно временна. всё просто происходит, не нарушая обычного плана: в этом сквозит устойчивость и незыблемость, как в книгах библиотеки ивана грозного, в мелких росточках шишкина, в молитве ибн фадлана; так стучат друг о друга зубы африканских бус и сшиваются узелки норигэ, собор парижской богоматери, кельтские камни… и вот ты спишь. то ли готовишься к метаморфозе, то ли действительно уже не здесь — не разбудит и молот по наковальне, опасаясь спугнуть этот трогательный момент сжатых ладоней под одеялом в расположении эмбриона. братья хранят твой сон, а о воспоминаниях дня тихонечко заботятся комнатные драконы и созвездие ориона: тебе в детстве нравились сказки астрид линдгрен и стихи даниила хармса, всё-таки ты так же бегал-бегал-бегал и устал, сел на тумбочку… и явственно ощутил приход декаданса, чем-то похожий на тональность грибоедовского минорного вальса, но скорее на гражданский шрифт в петровских реформах, и твои монументальные, космические флоты слегка колеблются на волнах присмиревшего шторма, совсем как в истории чуть более чем трёхсотлетней давности. для тебя она может быть и позавчера, и послезавтра, в конце концов, ты выбираешь фон для заставки компьютера и неповторимость географического ландшафта, ты выбираешь эту планету и своих братьев из раза в раз, чтобы утром, когда ещё темно и снежно, матвей пил горячее молоко с мёдом, потому что к арктическим холодам отнёсся безмятежно, серёжа из твоей керамической чашки осторожно и изредка потягивал чай с бергамотом, а ты забыл про свой кофе и внимательно вслушивался в состояние предрассветной дремоты, едва придерживая очки, как у ёжика из “смешариков”, однако ты их относительно редко носишь. на самом деле, даже приглушённо-пыльная чёткость — такая непозволительная роскошь, и внезапное предложение давайте уедем в горы очень правильно повисает в воздухе вечереющего мая: в дымке черёмух дорога до путешествий извилистая, широкая, непрямая — вечный покой сердце вряд ли обрадует, поэтому вы благодарите марка аврелия, и солнцеоборот движется тоже. ты хватаешься за полумесяц (матвея) в надежде закрыть глаза и увидеть в руках удочку (серёжу): они бы соединили твоё небо с землёй, а в сумерках снова полили оконную рассаду и сложили ещё одно оригами. в будущем вас нет; оно скрыто за грозой тропиков, отпечатками лап и высокими берегами, но ведь, в сущности, неважно (и не страшно) какой вид принимает смертная жизнь — изощрённый гекзаметр или дольник, пока в страницы твоего блокнота вложена зелёная веточка и равнобедренный треугольник.