dust

***

       У Вонён губы заняты чужими губами, а мысли чужими мыслями, и, возможно, глупо это, жить чужими цитатами, но рядом с Юджин по-другому вообще сложно. Ты либо тонешь, либо тонешь в ней, как в человеке, как в девушке, как в океане...        Юджин всегда относилась к тому типу девушек, которых смело можно было бы назвать незабываемыми. В конце концов, сложно забыть человека, если его рука постоянно в твоей руке а на языке то и дело горчит вкус чужой помады.        Вонён рядом с Юджин постоянно то пламенем горит, то пылью покрывается. И это слишком бешеный ритм жизни, слишком бешеный темп повествования. Всё меняется, крутится словно внутри калейдоскопа. А выхода нет, да и не хочется.        Вонён в этом плену себя по настоящему живой чувствует, и ей даже кажется, что до встречи с Юджин она и не жила вовсе. Лишь ждала её, свою мечту, своего чарующего ангела, свою Юджин...        Не жила...        А сейчас живёт, так ярко и полно, что хоть ослепнуть, хоть пеплом обратиться, чтобы Юджин своим южным ветром этот пепел по миру развеяла.        Выпустила на свободу.        Околдовала, одурманила, зацеловала до опухших губ, а после отпустила, позволив обессиленному и бесформенному от сладкой неги телу утекают, словно вода, сквозь пальцы.        Но ведь Юджин она вообще внеземная, и ей в конце концов всё можно простить.        Она играет Вонён легко, почти лениво, одаривая Чан то и дело взглядом лукавым из под полуопущенных ресниц. Но ведь ей можно. Всё-всё можно...        Ведь это Ан Юджин.        Разве может быть иначе?        Нет, вряд ли. И Вонён накручивает на палец свою длинную тёмную прядь в задумчивости наблюдая за тем, как старшая неторопливо потягивает коктейль через трубочку.        Это похоже на наркотический дурман. Все мысли лишь о Юджин, вся жизнь как в тумане. В школе завал а дома... Дома Вонён, кажется, окончательно перестала хоть что-то или кого-то понимать. Там, она приходит ночью, ложится спать, а потом просыпается на утро разбитой и растерянной. Ходит по квартире призраком, не до конца понимая, как ей одеться и что съесть на завтрак.        Но спасение есть. Спасение в Юджин и её музыке, ведь когда она улыбается, своей одновременно ласковой и опасной улыбкой, Вонён кажется, что всё вокруг неё наконец обретает форму и смысл.        Когда пальцы её касаются струн гитары, они касаются напрямую и струн души...        И становится понятно, зачем засыпать ночью и просыпаться утром. Чтобы в её глаза смотреть. Её невероятной чистоты сердце в своих руках держать и своё собственное ей же отдавать, в её нежные, ласковые, но всё же мозолистые руки.        Ведь когда она улыбается, Вонён кажется, словно с неё разом слетает мерзкий, столетний слой вездесущей пыли, обнажая что-то глубоко запрятаное, сокровенное.        Позволяя душе своей немножко жить.        И это и страшно и волнительно одновременно, жить по настоящему, дышать полной грудью а не застарелой пылью. Это странно немного, ощущать чужие губы на губах, чужие руки на плечах, потом талии, потом бёдрах. Это прекрасно до бабочек в животе, слушать вечерами чужой тихий но уверенный полушёпот, положив голову на чужое хрупкое плечо... И фиксировать в памяти новые и новые горизонты её мысли. Юджин умна ровно столько же, сколько и проницательна, а потому голос её всегда действует на Чан особенно завораживающе. Особенно ярко.        А потому Вонён поет её тексты особенно хорошо, почти ревностно счастливо произнося каждую буковку. Потому что только рядом с Юджин Вонён может чувствовать себя по настоящему счастливой.        Только с ней.        Только рядом...        И потому, когда Ан отставляет свой любимый коктейль в сторону, чтобы протянуть свои руки к Вонён через стол и переплести их пальцы, младшая на Юджин готова почти молиться, от переполняющего сердце бесконечного, неукротимого сердца...        Юджин произносит потаенным трепетом        — Вонён...       А там, глубоко, под толщами покрытых столетней пылью шелков, бьётся изо всех сил сердце Вонён, которому, увы не дают выходов... Только место, в надёжных руках Юджин....