тлей

      Пылинки летали в воздухе и неимоверно раздражали. Хватать их смысла нет, легче наконец проветрить и вооружиться мокрой тряпкой, но на это не хватает никаких сил. Мэтт уверен, что руки скоро отвалятся — или оторвутся от плеч, или пальцы рассыпятся в прах. Они пропахли медикаментами, иссохли от перекиси и постоянных марлевых повязок, накладываемых едва ли не каждые шесть часов. Под глазами пролегли тени, некогда юное лицо испещрили морщины. Всего пара недель, не так много, но по ощущениям — года.       Мэтт тяжело выдохнул и зарылся сухими пальцами в грязные волосы, немного потягивая за корни. Держаться в сознании тяжело, он чертовски хочет спать, а кости ломит от жёсткого продавленного дивана маленькой квартирки, где парень обосновался для временного проживания — пара дней, не больше. Но дни растянулись в недели. Перевозить человека, получившего сильнейшие ожоги от прямого огня во время взрыва, рискованно настолько, насколько же безумна мысль о том, чтобы лечить пострадавшего в кустарных условиях, мотая повязки на коленке. Тяжело и страшно, нельзя сомкнуть глаз, ведь каждый вздох или хрип может послужить сигналом к тому, чтобы Мэтт сорвался с дивана и примчался к постели, едва ли мягче, чем диван, но чуть просторнее, на которой пластом лежал укутанный, словно в саван, бинтами, Мелло.       Ожоги, казавшиеся смесью красного и чёрного мяса, вводили в ступор и леденящий ужас. Мелло терял вес на глазах, буквально усыхал в руках. Кожа, без того бледная, стала едва ли не прозрачной, а синее плетение вен врезалось в глаза так же сильно, как и покрасневшие участки кожи около бинтов. Антибиотики, полученные без рецепта втридорога от какого-то барыги, которому даже веры нет — не пустышку ли продал, да и не факт, что помогут, мази, огромная гора таблеток — в сущности болеутоляющее и жаропонижающее. И чёртовы километры бинтов, килограммы ваты и литры перекиси, которая чертовски жгла и пальцы Мэтта, и кожу Мелло, заставляла блондина срываться на хриплый крик от боли, будто он вновь в агонии, ронять крупные слёзы и срывая голос. Мэтт бы не удивился, найди он пару седых волосинок в копне каштаново-рыжих волос. Слишком страшно — от вида ран, чувства смерти у порога, осознания, что на его руках может умереть человек. Слишком больно — физически больно прикасаться к изувеченной коже, снимать повязки — обязательно прилипшие, как бы Мэтт их не размачивал, — срывающие волокна едва появившейся корочки, видеть страдания на уже не настолько родном лице. И страх потерять его опять — один раз уже упустил, было больно, воздух в лёгкие попадал через сжавшееся горло, -, не уберечь вновь, но уже имея возможность вытащить.       Мэтт всегда боялся, что Мелло его покинет. Его побег из приюта стал раной, кровоточившей несколько лет. Он ничего не мог сделать. А сейчас вот он, руку протяни, но едва дышит, балансирует на грани жизни и смерти, бьётся в лихорадке и абсолютно ничего не понимает от охватившей его боли. Мэтт может вызвать скорую с реанимацией на хвосте, спасти его жизнь, но немец не будет рад — придётся придумывать историю как раны были получены, искать поддельные документы, это привлечёт внимание полиции. Парень не имеет права вызывать скорую и обращаться за квалифицированной помощью. Сейчас жизнь лучшего друга в его руках. Трясущихся, посиневших, иссохших руках.       Дживас прекрасно помнит тот момент, когда Мелло осознанно позвал его по имени. Холод прошил позвоночник. Можно ли это назвать прогрессом? Он начал пребывать в сознании несколько минут в день. В тот момент Мэтт, кажется, поверил в Бога.

***

      Смыть месячную усталость холодной водой невозможно, но Дживас попытался. Оторвавшись от раковины, в сколы которой впиталась кровь с бинтов, парень потянулся до приятного хруста в позвоночнике. Волоча ноги по полу, Мэтт двинулся к уже принявшему форму его тела дивану, который теперь, о боже, приходилось делить с немцем, который пытался заставить себя удержать хотя бы в сидячем положении полчаса в день.       — Ну чего ты? Ложись давай, — Мэтт зевнул в ладонь и сел рядом, скептически осматривая Мелло, с трудом держащего спину прямо.       — Належался до пролежней, — Кель шикнул, резко повернув голову в сторону друга и сразу пожалев об этом громким шипением и острой болью по левой стороне шеи.       — Они только покрылись корочкой, прекрати, иначе опять откроются и не заживут, — Мэтт прижал ладонь к спине, чётко ощущая под тонкой тканью футболки сильно выпирающие позвонки.       — Они в любом случае не заживут, Мэтт, это шрамы.       Дживас физически ощутил боль, проскочившую в голосе блондина. Выдохнув, юноша переместил руку на локоть немца и повёл дальше, до тонких кистей с длинными пальцами, согревая и сжимая. Мелло тихо выпустил воздух и опустил голову, на мгновение радуясь, что Мэтт слева, со стороны изувеченного и скрытого бинтами лица, и не заметит мелькнувшей в лазурном глазу боли. И физически, и морально. Кель чувствовал себя растоптанным, больным, сломанным. Но теплая ладонь с узловатыми пальцами показалась лучшим болеутоляющим.       Ощутив лёгкую дрожь белых пальцев с неаккуратно отросшими ногтями, Мэтт улыбнулся уголком губ и придвинулся ближе, осторожно зарываясь носом в пшеничные волосы за ухом, не касаясь грудью раненого плеча немца, и шумно выдыхая горячий воздух, пуская по блондину строй мурашек. Кель хмыкнул и прикрыл глаза, потирая головой веснушчатый нос, заставляя парня плеваться длинными волосами.       Всё позади. Большая часть точно. Дальше не так больно. Уголь, схваченный повторно, больше не жжёт, не ранит, не угасает. Мэтту больше не страшно.