Ты даришь свет

Солнечные лучи пробирались в комнату сквозь прозрачные занавески, наполняя квартирку светом и уютом. В камине ещё алели угольки, а на небольшом столике, расположившимся между двух мягких кресел, стояла шахматная доска, немного накрененная набок. В противоположном конце комнаты, на большом мягком диване, мирно посапывали явно заигравшиеся до поздней ночи хозяева квартиры. Солнечные зайчики освещали их без сомнения прекрасные, безмятежные лица. Они сжимали друг друга в крепких объятиях. Их волосы были растрёпаны, а домашняя одежда слегка помята. Одеяло валялось, никому не нужное, где-то под диваном, туда же отправилась и простыня. Рядом с ножкой тумбочки стояла пустая бутылка вина. Наконец рассветные лучи добрались до глаз одного из хозяев этого жилья, и он, жмурясь от яркого света, открыл глаза. Лиам медленно выбрался из объятий детектива, пытаясь его не разбудить. Мистер Хвостик недовольно что-то проворчал, но не проснулся, а лишь перевернулся на другой бок. Это умилило математика, и он, слегка улыбнувшись, погладил шелковистые черные волосы, на данный момент распущенные и рассыпавшиеся прядями цвета вороньего крыла по подушке. Постояв так минут пять, Лиам развернулся и кошачьей походкой направился на кухню, про себя ругаясь на каждую скрипнувшую половицу. Войдя на кухню, он первым делом нашел джезву*, кофейные зерна и включил плиту. Глядя на то как варится кофе, ранее приподнятое настроение сменилось меланхолией, и он впал в состояние глубокой задумчивости: «Как там сейчас Альберт и Льюис? Наверняка все ещё убиваются, надеюсь, они хотя бы смогли оценить последствия революции… Как же жаль, что Альберт вынужден нести за меня ответственность. Именно я сейчас должен гнить в тюрьме. Это всё моя вина. Я не заслуживаю жить так хорошо, да я вообще жизни не заслуживаю. Я убийца, я отвратителен. Даже смерть не искупит всех моих грехов. Моя цель достигнута — Англия свободна, но какой ценой…» Теперь революционер смотрел уже на нож. Как же ему хотелось вонзить его себе прямо в сердце, в глотку, в живот и медленно умирать в адских муках, захлебываясь собственной кровью, каждой каплей, очищая свою совесть. Он громко дышал. Каждый вдох давался всё труднее. К горлу подступали слезы, но глаза были абсолютно пусты. Ноги казались ватными и какими-то чужими, дрожащие потные руки тянулись к лезвию, а лицо искажала неестественная, полная горечи и желания избавить себя от душевных мук, улыбка. Мысли путались, тело отказывалось слушаться, перед взглядом все помутнело, а в сердце что-то болезненно кольнуло. Прошло мучительных несколько минут, а казалось, что целая вечность. Как только умирающий от душевной боли Лиам прояснил взгляд, он почувствовал теплые руки на своей груди, ощутив горячее дыхание, все ещё пахнущее вином и опаляющее нежную кожу над ухом. Подрагивающие руки безвольно опустились вдоль тела. — Лиам… — произнес Шерри дрожащим и полным волнения голосом. Он крепче сжал складки пижамы возлюбленного и, сглотнув в тяжёлой тишине оглушительно громко, сдавленно прошептал: — Лиам, послушай меня… Я здесь, я рядом, все хорошо. Ты совсем справился, ты молодец, — голос детектива ещё сильнее задрожал. — Пожалуйста, просто живи. Ты… Ты нужен мне! Пожалуйста… — чуть ли не плача, шепнул на ухо Шерлок. Лиама потихоньку отпускало. В сердце все ещё была омерзительная, тянущая на дно тяжесть, но горькая улыбка сменилась на настоящую, и дыхание, пусть и не до конца, но выровнялось. Он чуть-чуть наклонил голову и сбивчиво сказал: — Спасибо, Шерри. Они так и стояли, прижавшись, ещё добрых полчаса, вдыхая запах друг друга. Этот терпкий, но сладкий запах вина, сигарет и пороха, исходящий от детектива, и этот изысканный, но при этом удивительно простой аромат старых книг, чернил и сгоревшего кофе, исходящий от математика. Стоп, что? Сгоревший кофе?