О том, как два идиота дружбу спасали

Хан Джисон выглядит как самое настоящее двуногое бессилие. Он не знает куда идет, устало перебирает ногами лишь для того, чтобы не видеть больше этого жалкого подобия родительского дома, что в последние годы вызывал одно только отвращение. В его взгляде нет ничего — ни радости, ни грусти, только пустота, словно все эмоции иссякли, оставив в душе лишь горькое послевкусие разочарования. Джисон достаточно раз за свою жизнь уходил из дома и эта, казалось бы, тихая спокойная ночь не отличалась бы от любой другой, если бы в этот раз он не ушел навсегда. Пять миллионов вон на банковской карте и полупустой рюкзак — все, что у него было. Он нес с собой последние остатки своей жизни в этом доме, пообещав, что больше никогда туда не вернется. Кто бы мог подумать, что свое восемнадцатилетие ему придется праздновать на улице? Он многого ожидал от родителей, правда, годы беспросветного пьянства сделали их разочаровывающе предсказуемым, однако оказаться выставленным за дверь ровно в полночь своего совершеннолетия он никак не рассчитывал. Он привык к бесконечным оскорблениям, унижениям, крикам, привык даже к синякам и ссадинам, но вот проводить ночь без крыши над головой ему не доводилось прежде. Отцовские упреки в том, что он ничего не представляет, стали печальной частью его повседневной жизни и с каждым таким упреком Джисон верил в его слова все больше. И несмотря на то, что изначально он не испытывал особого желания отмечать свой День Рождения, сейчас вдруг возникла необъяснимая тяга к этому самому празднованию. Восемнадцатилетие — отличный повод для безумства, ведь когда как не сейчас совершать ошибки, за которые потом будет стыдно? И, если уж быть честным до конца, план в его голове родился в ту же секунду, как он подумал об этом. Его недолгие скитания перестали быть бесцельными. Он знает, куда идет, но пока не знает, что собирается делать, однако отсутствие четкого плана не имело значения. Даже если его выгнали из дома — это лишь одна из деталей этого дня. Джисон решил запомнить его на всю жизнь не только благодаря этому событию. Знакомая дорога, по которой он не ходил уже несколько месяцев, словно сама вела его в нужном направлении, каждый шаг вызывал смешанные чувства ностальгии и предвкушения. Тусклые фонари, разбросанные вдоль дороги, едва освещали путь, но ему достаточно просто видеть свои ноги, чтобы продолжать идти. Двадцать минут спустя Джисон оказался на пороге знакомого дома. Двор по-прежнему оставался пустым и почти заброшенным, лишь пара ухоженных клумб у входа разбавляла этот мрачный вид. Оставленный у дома велосипед стоит там, кажется, с тех пор, как Джисон был здесь в последний раз, и лишь больше навевает каких-то тоскливых воспоминаний о времени, которое уже не вернуть. Впрочем, он сам когда-то отказался от этих воспоминаний, а сейчас, спустя месяцы, вновь стоит на этом пороге, да еще и посреди ночи. Короткий стук в дверь нарушил тишину сонной ночи. Прошла всего минута, и к одиноко горевшему на втором этаже окну прибавилось еще одно на первом. — Кто там? — настороженно спросил знакомый голос. Джисон несмело назвал свое имя. Тут же послышался звук открывающегося замка, дверь распахнулась. Вся его былая решительность в миг испарилась, будто ее и не было вовсе. Ли Минхо, чье лицо выглядело непозволительно красивым даже будучи таким сонным, медленно, словно изучающе оглядел человека, позволившего себе явиться в такое время после нескольких месяцев полного игнора. Рюкзак в руках Джисона быстро привлёк к себе его внимание. — Тебя выгнали, — слишком уверенно произнес Минхо, зная, что он прав. Джисон замялся, не находя слов для ответа. Несмотря на то, что Минхо сказал чистую правду, услышать ее вот так прямо в лоб было чертовски неожиданно. Минхо устало выдохнул, но все же впустил Джисона без лишних слов, ведь бросить его на улице совесть ему попросту не позволит. Дом, который Джисон когда-то считал куда более родным, чем свой собственный, сейчас казался ему пугающе отчужденным. Он оставил тут часть своего детства, часть самого себя, но теперь, кажется, ему здесь совсем не рады. Стойкое чувство, что для него здесь больше нет места, щемило где-то внутри, не позволяя войти дальше порога. Ли Минхо — человек, чье сердце Джисон неосознанно, а вместе с тем и безжалостно разбил вдребезги. Они пережили многое вместе, и слово «друзья» уже не могло описать то, что по-настоящему связывало их. Каждый раз, когда Джисона что-то беспокоило, он тут же появлялся на этом пороге, ныряя в объятия Минхо как в спасательный круг. Он не раз ловил себя на мысли, что такая жизнь рядом с Минхо была бы лучшей для него. Их дружба прошла, казалось, через все на свете, превратившись во что-то крепкое и нерушимое. Вернее, они так думали. Маленькое глупое признание в любви устроило крах целого выстроенного с годами мира. Минхо не знал, что Джисон отреагирует так остро. Точнее он предполагал, но уверенность в том, что они знают друг друга достаточно долго, чтобы быстро с этим разобраться, не позволяла ему побеспокоиться о его реакции заранее. А стоило бы. Разумеется, ему и в голову не приходило, что Джисон откликнется на его чувства. Минхо даже пытался сказать, что это просто недоразумение, а его чувства не имеют никакого значения для их дружбы. Однако сам Хан Джисон так не считал. Он полностью оборвал связь с Минхо, заблокировал его везде, где только можно было, вплоть до почты и мессенджеров, в которых они даже не общались. До последнего избегал встреч, рвал переданные через общих друзей записки, даже не попытавшись прочесть их и это, если честно, задело Минхо больше всего на свете. Но разве можно дружить с кем-то, кто признался тебе в любви? Вот уж вряд ли. А с тем, кто всю жизнь был твоим самым близким другом — тем более. Тогда Джисон не мог даже представить, как сидит с Минхо в обнимку, нашептывая друг другу комплименты, соревнуясь в том, кто засмущается первым; или как они спорят, пытаясь выбрать аниме, под которое уснут друг на друге… Хотя, если подумать, мало что изменилось бы, прими Джисон его чувства. Все это и так было в их дружеских отношениях. Вот только сейчас это уже не имеет значения, ведь Джисон пришел сюда за порцией новых, колких и незабываемых ощущений. С чего он решил, что Минхо даст ему это? Неизвестно. Тем не менее его уверенность была абсолютной, он точно знал, что пришел по верному адресу, даже если прямо сейчас Минхо готов прожечь в нем дыру своим взглядом. — Будешь и дальше стоять в коридоре? — выкрикнул он из кухни, вновь оглядывая мнущегося у входной двери Джисона. — Нет, — еле слышно ответил тот, отчего-то все еще несмело проходя в гостиную. Осторожно опустившись на край дивана, Джисон почувствовал, как голова начинает гудеть от давления, что заполнило собой всю комнату. Минхо шумно открывал и закрывал дверцы кухонных шкафчиков, доставал что-то и вновь убирал обратно за ненадобностью. Джисон не стал спрашивать, однако все равно знал наверняка: Минхо позволяет себе быть столь шумным в такой час лишь потому, что его родители уехали в очередную командировку. Они и раньше частенько уезжали, оставляя дом в полном его распоряжении, чем Минхо, конечно же, активно пользовался, устраивая ночевки с Джисоном каждый раз, когда тот не желал возвращаться домой. Спустя несколько минут Минхо вернулся с двумя кружками горячего сливового чая, сладкий запах которого в миг окутал Джисона уже забытым чувством вины. Он невольно улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям, будто вновь проживая эти моменты. Минхо заваривал этот чай лишь тогда, когда вслед за ним они собирались сказать друг другу что-то серьезное и очень важное. Это была своего рода подготовка. Впервые сливовый чай Минхо заварил перед тем, как Джисон признался, что его разбитый нос и десяток синяков на теле — дело рук отца. В тот момент сливовый чай стал маленьким символом их доверия и полного принятия друг друга. И несмотря на то, что Джисон безумно любил этот чай и без всяких серьезных разговоров, он не просил Минхо заваривать его просто так. Ему нравилось знать, что этот символизм был частью их нерушимой дружбы — маленьким секретом, о котором никто другой никогда бы сам не догадался. Прошло несколько лет с тех пор, как Джисон в последний раз пил сливовый чай. Тогда Минхо совершенно спокойно рассказал, что он гей и, признаться, эта новость не была какой-то особенно шокирующей для Джисона. Он прежде никогда не замечал, чтобы Минхо интересовался общением с девушками, как это делал он сам. Но дело в том, что и особого интереса к парням он тоже не проявлял, потому все же самую малость, но Джисон удивился. Однако еще больше он удивился, когда понял из-за кого именно Минхо не проявлял этот самый интерес. — Ну, и? — вдруг раздалось рядом, — Ты собираешься рассказывать, что произошло? — спросил Минхо, отодвинув от себя кружку с еще пока слишком горячим чаем. Джисон боялся этого вопроса, хотя вряд ли смог бы объяснить, что именно его пугает. Быть честным с Минхо всегда было легко настолько, что даже сливовый чай стал обычной формальностью, однако сейчас Джисон готов был выпить еще несколько кружек, лишь бы подольше не отвечать на этот вопрос. Он сделал еще один глоток и наконец заговорил: — Мать выперла меня из дома ровно в полночь, сказала, что лучше бы мне уйти до того, как придёт отец и выгонит меня пинками или ещё чем похуже. — Поэтому ты пришел сюда? — Я могу уйти. — Конечно, ты можешь, — отчего-то пугающе твердо произнес Минхо, — Но ты все еще здесь, а значит я тебя не выгоняю. Так что, будь добр, хотя бы ради приличия не веди себя как кусок дерьма. — Я и не думал, что могу пойти куда-то ещё, — тут же признался Джисон, отводя взгляд в сторону, лишь бы не смотреть на Минхо. — Есть Сынмин, Чанбин, Хёнджин и куча других людей, с которыми ты довольно близок… — Ты сам знаешь, что это не так, — вдруг перебил он, — Они даже не в курсе, что отец избивал меня. Как, по-твоему, я вообще объяснил бы им это? — голос Джисона звучал настолько болезненно разбито, что Минхо почти пожалел о своих словах. Почти. — Он снова избивал тебя? — Просто… — протянул Джисон, заставив себя взглянуть на него, — Забей, ладно? Разве это важно сейчас? — Да как я, блять, могу забить? — вдруг сорвался Минхо, подлетев с дивана, мысленно поблагодарив себя за то, что отодвинул подальше чертову кружку. Его глаза сверкали необъяснимой Джисону яростью, руки привычным жестом потянулись к вискам, что отдавали противной пульсирующей болью. Минхо тут же осекся, больно ущипнув себя за руку для того, чтобы успокоиться. — Знаешь что? — заговорил он поразительно спокойно, — Делай, что хочешь. Мне плевать. Постельное белье в шкафу, ты, в принципе, в курсе. Я ухожу спать. Не позволив Джисону ответить, Минхо скрылся в своей комнате на втором этаже, громко захлопнув дверь, но не заперев ее. А это значит лишь одно — он будет ждать Джисона для того, чтобы продолжить разговор, если, конечно, его привычки за пару месяцев остались прежними. Сливовый чай был весьма явным тому подтверждением. Если говорить честно, Джисон сотню тысяч раз пожалел, что поступил так с Минхо, не позволил ему даже оправдаться. В голове творился полнейший хаос: шок, страх, ненависть к себе, непринятие вперемешку с ещё какими-то странными новыми чувствами. Они разъедали изнутри, заставляя переосмыслить каждое слово и действие Минхо за все годы их дружбы. Как он, вообще, смог просто признаться в любви? Кто в здравом уме выпалит что-то подобное вот так спокойно прямо в лоб, даже не давая времени на моральную подготовку? Сливового чая уж точно недостаточно для таких новостей. Джисон застыл сидя на диване, он даже не уверен в том, сколько времени прошло с момента, как Минхо ушел. Чай уже давно остыл — о нем и вовсе позабыли, а Джисон бесконечно прокручивал в голове слова о том, что Минхо на него наплевать. Какая ложь. Минхо мог бы постараться, чтобы сделать ее хоть капельку правдоподобной. И все же представить себе всю ту боль, что Минхо испытал — Джисон попросту не мог. Вне зависимости от обстоятельств, Минхо всегда оставался для него самым ценным и близким человеком. Удалить его из жизни все равно что сброситься с крыши и выжить, оставшись инвалидом — как бы драматично это ни прозвучало. Минхо — это буквально весь мир для него. Мир без боли, без упреков; мир, в котором они принимают друг друга такими, какие есть. А это значит, что Джисон должен принять чувства Минхо, даже если они все еще его пугают. Незапертая на замок дверь в комнату Минхо по-прежнему вызывала множество вопросов, на которые Джисон обязательно получит ответы. Он медленно поднялся на второй этаж, ведомый одним только глупым чувством фантомной уверенности в том, что больше, чем сейчас, он уже точно не потеряет. Каким бы всегда предсказуемым ни был Минхо — прямо сейчас Джисон совершенно не представляет, что его ждёт. Дверь в его комнату и впрямь оказалась незаперта, одним только усилием воли Джисон приоткрыл ее совсем чуть-чуть, так, чтобы Минхо мог его видеть. — Хо? — тихонько позвал он, — Я знаю, что ты не спишь, Минхо. Дай мне пару минут, пожалуйста, — почти умоляюще просил Джисон, все ещё не переступая порог чужой комнаты. — И что тогда? — Хочу извиниться. Молчание. Звук приближающихся шагов заставил Джисона буквально вжаться в пол от напряжения. Наконец дверь открывается, разрушив последний невидимый барьер перед неизвестностью. Едва Джисон пересек порог, рука Минхо тут же прижала его к стене, не позволив издать даже жалобный писк. Стало ясно: Минхо потерял рассудок. Окончательно и бесповоротно. Его взгляд изучающе скользнул по ошарашенному лицу напротив, желая уловить каждую новую эмоцию, что прежде ему не довелось увидеть, а руки Минхо по-хозяйски расположились по обе стороны от головы Джисона, превращая его загнанного в угол беспомощного зверька. Минхо точно спятил. — Ну? — ядовито произнес он. — Ч-что? — Ты собирался извиниться, разве нет? — уголки его губ скривились в ехидную ухмылку, пустив по телу Джисона незнакомую предвкушающую дрожь. Рука Минхо медленно опустилась к дверной ручке и та, издав характерный щелчок, тут же оказалась запертой, лишая Джисона единственного пути для отступления. — Да, но… — мямлил Джисон, переминаясь с ноги на ногу. Остаток жалкой решимости испарился, оставив лишь расплывчатое ощущение того, что он все же придет к своей изначальной цели, даже если для этого нужно пройти через адское смущение и страх неизвестности. — Но что? Минхо злится, и эта злость вперемешку с обидой вынуждают его надавить на Джисона как можно сильнее, и, что хуже, больнее. Ему захотелось показать, насколько больно может быть, когда человек, которого ты всю жизнь считал самым близким, отказывается тебя выслушать. Конечно, он и сам поступил эгоистично и глупо, сбросив на Джисона этот груз своих чувств. Минхо изо всех сил пытался объясниться, извиниться за то, что поступил так необдуманно и не позволить Джисону додумать что-то самостоятельно, чтобы лишний раз не загнать себя в угол. А сейчас он стоит напротив Джисона, глядя в его душу столь свирепо, что даже самому не по себе. В этот момент ему по-настоящему стало страшно. Как он вообще мог прийти к тому, что хочет заставить мучиться человека, которого всю свою осознанную жизнь защищал и оберегал? Минхо сделал несколько глубоких вдохов, и на последнем выдохе все же смог успокоиться, сделав шаг назад. Джисон уже не выглядит таким напуганным, напротив — он тут же выпрямился, устремив свой взгляд точно на Минхо. — Я знаю, что до сих пор поступаю как самовлюбленный ублюдок, — поразительно уверенно заговорил он, завидев блеск любопытства в глазах напротив, — Прости меня, Минхо, я бы в любом случае пришел к тебе, даже если бы меня не выгнали. Мне нужно было время, — на одном дыхании произнес Джисон, — В день, когда ты признался мне… В тот вечер отец угрожал мне кухонным ножом. Он кричал на меня, смеялся истерически, радовался, что я бегаю от него… В общем, я сломался. Забросил учебу, не общался ни с кем, выходил из комнаты только когда отца не было дома. Я игнорировал тебя, потому что в моей голове происходил полнейший апокалипсис, испугался, что наша дружба разрушится, но в итоге разрушил ее сам, — голос его предательски задрожал, — Прости меня, Хо. Пожалуйста. Единственное, чего сейчас хотелось обоим — провалиться сквозь землю, просто чтобы не сталкиваться друг с другом взглядами. Минхо молчал, не находя подходящих слов. Вряд ли он когда-нибудь сможет их найти, однако Джисону не нужны его жалость и сострадание. Он всегда твердил: — Я не жалуюсь. Просто рассказал как все было. — Знаю, — прошептал Минхо, устремив взгляд в пол. Это был первый раз, когда Минхо почувствовал настоящее отвращение к самому себе. Он внезапно осознал, насколько его эгоистичность стала глубокой и безжалостной, благодаря которой он отказался замечать чувства Джисона, переживая лишь за свои собственные. Это так на него не похоже. — Теперь я чувствую себя куском дерьма, — наконец произнес Минхо, переполненный ненавистью к самому себе. Он стоял не двигаясь, прокручивая в голове то, что на самом деле ощущал Джисон все то время, пока он сам захлебывался своей жалкой обидой. — Что? Почему? — Я был так зол, что даже не подумал о тебе… Джисон подошел к нему, осторожно подняв голову Минхо так, чтобы увидеть в его глазах свое отражение и произнес почти заговорчески: — Я ни в чем тебя не виню, Минхо. Я пришел извиниться, потому что виноват, — тепло произнес он, улыбнувшись так, как никто и никогда больше не смог бы, — Мне плевать на отца, он в итоге ничего не сделал. Я закрылся в своей комнате, пытался принять то, что мой мир за тот день дважды перевернулся. В эту же секунду Минхо понял, что извиняться должен он сам. Все то, что он надумал о Джисоне, с тяжестью свалилось на его плечи, а чувство вины беспощадно накрыло с головой, заставляя его утонуть в собственных осуждениях. Это чувство оказалось в сотню раз паршивее, чем когда лучший друг отказывается выслушать тебя после нелепого признания в любви. — Разве ты не хотел поговорить со мной тогда? — вдруг вспомнил Джисон. — А, да, я просто хотел сказать, что мы могли бы дружить дальше. Но это уже не актуально. — Конечно, не актуально! Ты буквально признался мне в любви! Как бы мы смогли дружить после такого? — Как и раньше? — Господи, ты думаешь я к тебе сюда дружить пришел? — Джисон по-настоящему удивился, узнав насколько глупым оказался его друг, — Какой же ты идиот, Ли Минхо, — последнее, что сказал он, притянув Минхо к себе. Их губы нелепо сомкнулись друг с другом, прежде чем Джисон осознал, что его навык принятия решений у него полностью отсутствует, — Знай, я не ведаю, что творю, — шепотом предупредил он, проговаривая слова прямо в поцелуй. Чувствовать губы Минхо было так странно, но в его голове не было ни намека на то, что бы отстраниться. Джисон целовал его решительно, отчаянно, не позволяя Минхо вставить хотя бы слово. Вкус выпитого сливового чая до сих пор ощущался на губах, такой же сладкий и желанный, каким Джисон был для Минхо все эти годы. И правда, о какой дружбе может идти речь? Жадность, с которой Минхо существовал до этого момента, вырвалась наружу, перехватывая всю инициативу на себя, углубляя поцелуй настойчиво, жаждя получить как можно больше, пока Джисон не опомнился и не оттолкнул его. Когда дышать стало совсем тяжко, Джисон замычал, похлопав Минхо по плечу. Тот отстранился неохотно, хотя и сам едва успевал хватать легкими воздух. — Ещё не пожалел? — с опаской спросил Минхо, всматриваясь в раскрасневшееся лицо Джисона, почему-то боясь услышать его ответ. — Не-а, — прохрипел он, — Я ещё не получил того, что хотел. — А что ты хотел? — Тебя, — медленно ответил Джисон, указав пальцем на Минхо, следя за тем, как его брови взлетают в удивлении. Джисон и сам не ожидал от себя такой смелости, однако отступать не стал. Но ещё больше он не ожидал, что скажет что-то подобное своему лучшему другу и это даже не будет ложью. — Боже, ты сведёшь меня с ума, — усмехнулся Минхо, вновь утягивая Джисона в поцелуй. На этот раз гораздо нежнее и терпеливее, предвкушая тысячу последующих поцелуев, которые оставит на его губах, откупаясь за все прошедшие годы. — С Днём Рождения меня, — победно прошептал Джисон, ловя отпечатавшуюся на губах Минхо улыбку.