падаем!

однажды крэйг влюбился в его глаза.  когда он, сидя в ванной прямо в одежде, поймал взор, что, под стать маленькому позолоченному ключу, медленно провернулся острыми гранями в черепушке с громким скрипом; 

чувствую-как-паутина-трещин-покрывает-всё-естество-ломается-ломается-помоги

когда хитро прищуренные циановые глаза внезапно перекрутились-перехватили внимание и всё пошло под откос: в огромный клубок мулине, из которого выпутаться нужно уметь.  крэйг не сумел. ни тогда, ни сейчас.  когда крэйг понял, что все запутанные и перевязанные нити ведут на раздробленную дорожку скейт-парка с одним-единственным разбитым фонарём, — он ясно и чётко осознал, что пути назад никогда не будет. 

свет-свет-свет-отблески

мнимые перепутья выжжены паяльником — он вспыхивает мотыльком, бьющимся вновь и вновь о стекло лампочки: кенни с синяком под глазом в туалете спикизи-клуба; кенни, прижатый к полке ограбленного ими магазина в ночи; кенни, кидающий презервативы с навесного моста; кенни, мило беседующий с карен на их кухне. он раздвигает перед ним свои бархатные порванные крылья, и такер видит настоящий свет перед собой.  испепеляющий, выковыривающий глазные яблоки своими лучами, огромный и всеобъемлющий свет.  все дороги для мотылька ведут к смерти.  все дороги для мотылька ведут к свету, которому он подставит своё тело, чтобы быть уничтоженным дотла.  однажды крэйг влюбился в его волосы.  лохматая солома, светящаяся, как одуванчик в запрелых летних лучах. отросшие прядки падают на лицо, маккормик их с улыбкой сдувает, чтобы не закрывали обзор, — крэйг хотел запечатлеть это в своей голове на ближайшую пару тысячелетий; хотел, чтобы маккормик хотя бы раз увидел себя его глазами.  он бы всё понял. 

ебаный-ублюдок-сукин-ты-сын-маккормик

привыкать к кенни вынужденно приходилось долго; такая тернистая, извилистая тропа с перепутьями, словно ошибёшься один раз — непременно наткнёшься на скалистый острый обрыв.  карты не было даже у кенни — крэйг сам наугад чертил неаккуратными пунктирными линиями, не боясь поранить.  и ошибся.  ошибся так, как никогда не ошибался.  однажды крэйг влюбился в его руки.  в дрожащие ладони, длинные пальцы, в шрамы на костяшках и крошечную татуировку со знаком мира на фаланге безымянного, которую маккормик сделал швейной иглой и чернилами чёрной ручки на уроке математики; в холодные, как у мертвеца, бледные руки, что медленно и расчётливо сдавливали его горло, пока не хрустнет влажно кадык.  по ночам, в постнеге горьких горячих вдохов, он трогал себя — медленно спускался вниз по дорожке тёмных волос от пупка, плавно-так-мучительно-медленно забирался кончиками за линию боксёров, а затем с размахом бил себя по лицу. и бил, и бил ещё раз, и кончал себе в штаны, представляя, что это маккормик. 

его-губы-его-руки-светлый-проблеск-глаз-боже-быстрее-да-да-я-близко

однажды крэйг решил принадлежать кенни маккормику — и судьба решила, что он умрёт в этих объятиях.  ...  такер тенью проскакивает в гостиную и подмечает тонкую фигуру, устроившуюся на пружинах дивана. диван этот дряхлый, перешедший по мнимому наследству от предыдущих хозяев квартиры. будь воля крэйга, выкинул бы его, но родители были решительно настроены сэкономить при переезде, чтобы не погрязнуть в кредитах на мебель. как итог: в кредитах погрязли, а диван прижился.  такер в целом не придавал вещам никакого значения, и черта хомячьего запасничества в нём отсутствовала вовсе. ему ничего не стоило сжечь все подаренные ему вещи, выкинуть награды астрономических конкурсов со времён средней школы, истоптать любимые книги. от этих вещей никакого толку — былые призраки прошлого. имитация эмоциональной окраски. пережиток за спиной, или гора на плечах, как угодно.  он не двигается несколько долгих секунд, застыв в дверном проёме, а затем ловит поперечный взгляд. такой мимолётный, но верно уколовший кроткостью.  — обожаю кабельные шоу. как апокалипсис в слоумо, — шепчет триша и опускает голову, глядя куда-то себе под ноги. обдумывает. не хочет смотреть крэйгу в глаза. 

почему-же-ты-такая-взгляни-на-меня-посмотри-на-меня

он хочет спросить, почему триша сегодня пришла с рассветом, почему от неё до сих пор несёт алкоголем и почему у неё красные заплаканные глаза. как же вышло, что она повзрослела так быстро.

словно-сам-не-догадываешься-чёртов-лжец

крэйг, пошатываясь, делает несколько шагов и падает на противоположный конец дивана. ему, как никогда, хочется расплакаться, и природу этих чувств в себе он с прискорбием понимает.  он хреновый старший брат. нужно уметь поранить настолько сильно, чтобы потерять в глазах триши всякое уважение; царапнуть, достать до сердца, чтобы превратить четырнадцатилетнюю вспыльчивую, с горячей кровью, девочку в подобие своего кривого отражения.  искалеченного;  израненного;  иссушённого.  сумел, блядь его дери.  они сидят в тишине, перебиваемой лишь приглушённым звуком телевизора, ещё несколько бесконечно долгих секунд. в горле пересыхает: он всё пытается найти нужные слова, связка которых сидит там, глубоко внутри. ничего внятного не выходит.  он знает, что если ничего не скажет, триша уйдёт. молча, даже на него не посмотрев.  — ты ненавидишь меня? — спрашивает крэйг будто не своим голосом. хриплым, уставшим.  триша сохраняет отстранённое безмолвие, тщательно перебирая в голове нужные слова в поисках ответа. ей и самой ответить сложно. 

конечно-конечно-ненавижу-больше-жизни-почему-я-должна-была-это-видеть-я-не-готова-я-не-готова-как-же-плохо-крэйг

— наверное, нет. — роняет она сухо. — мне всё равно.  крэйг поджимает губы, чувствуя, как внутри что-то неумолимо трещит по швам. 

это-он-сделал-её-такой-это-его-вина-его-и-ничья-больше

триша кладёт пульт на подлокотник и поднимается на ноги, а затем быстро семенит к двери. она не хочет продолжать этот разговор — стальным хомутом грудь стягивает горькая обида.  и сейчас она уйдёт.  уйдёт, и крэйг ничего не сможет ей сказать.  она не узнает, что ему жаль.  что он не хотел.  что он это не выбирал.  что предпочёл бы умереть, чем... — прости меня. — вырывается почти случайно, как грохочущее сцепление последнего уходящего вдаль вагона.  она замирает на месте, поворачиваясь к нему лицом, но взор всё ещё прячет где-то внизу.

зачем-ты-говоришь-мне-это-сгинь-сгинь-видеть-тебя-не-хочу

— я вряд ли смогу... — "вряд ли смогу простить", хочет сказать триша, но прерывается на полуслове, прикусывая язык. продолжает тише: — я не смогу тебе ничем ответить, крэйг.  он, наконец, поднимает на неё взгляд. на аккуратном профиле скачут тени переключающихся картинок. телевизионные искорки. её глаза влажно блестят.  не найдя нужных слов, она медленно поворачивается обратно, больше всего на свете мечтая сбежать от этого разговора. раньше их болтовня походила на старое удобное кресло с ворохом пыли в жаккарде; они могли погрязать в бессмысленных спорах, где никто не прав, сколько угодно, и продолжалось это столько, сколько они этого хотели.  сейчас их диалог колкий, как остриё нового блестящего овощного ножа. и непонятно, куда оно прицелится кончиком. 

жаль-в-сердце-сделай-себе-так-же-больно-как-ей-давай

— прости. я плохой человек.  триша, не оборачиваясь, бросает: — да, — она тяжело сглатывает, — ты плохой человек.  и скрывается в тёмной глубине квартиры.  ... — у нас, знаете, большой выбор в меню, — эта милейшая девчонка в брендированной кепочке, чёрт её побрал, улыбается ярче всех звёзд в нью-йорке. — что вашей душе угодно!  а что до души? она давно покинула тело — её выцарапали ржавым перочинным ножом, а если и остались шевелящиеся лениво ошмётки, ничего святого в них больше нет, — зато в теле осталось животное. грязное, сгорбленное животное, желающее обладать; желающее поглощать, поглощать больше и гнить всем назло.  оно муссирует кровь и требует ещё.  становится крупнее.  увеличивается.  увеличивается.  увеличивается.   — сэр?  — да, — кенни опускает мутный взгляд на её бейдж и быстро пробегается по нему глазами, — знаешь, китти, сделай-ка мне кофе.  наглость не выкачаешь ни единым в мире подавляющим обстоятельством — засела так глубоко, что стала "частью корабля". за окнами придорожной забегаловки с визгом проносится машина, на миг отблёскивая в старые форточки у столиков.  у них завязывается кроткий диалог: кенни уточняет размер стаканчика, количество сахара, они перекидываются парой слов об особо холодных осенних деньках, и девчонка, кивая, начинает резво тыкать на кнопочки, забивая заказ в базу.  глубокий вдох — диктует себе кенни про себя. он оглядывает её с ног до головы: длинные волнистые волосы, собранные в два хвостика на затылке, смуглая кожа, слегка раскосые глаза с радостным прищуром, приподнятые реснички; лет пятнадцать, может, даже меньше. какой же идиот будет устраивать малолетку на ночную смену?  кенни на миг задумывается о том, чем же китти живёт: вероятно, она пашет как проклятая на всех возможных подработках, чтобы накопить на колледж, или подменяет какого-нибудь жухлого работника, или, наверное, ей просто нравится работать по ночам. он закапывается в мысли на несколько десятков секунд, в итоге приходя к тому, что ему в большей степени плевать.  безусловно, её жаль. она хорошо его запомнит, быть может, очень надолго, но показаний внятных не даст: медицинская чёрная маска и кепка сделают своё дело.  кенни было бы всё равно, если бы его поймали просто так и вернули домой, как сбежавшего подростка.  теперь, если кенни поймают, его отправят в тюрьму. 

ебаную-клетку-так-мне-и-надо-ненавижу-ненавижу-нельзя-карен-я-подведу-её-уже-всех-подвёл

и возвращаться некуда. дома больше нет; дом — пьяно хихикающий крэйг в скейт-парке, обнимающая его карен на пороге, беззаботная рутина школьный будней, яркие вечеринки барбары стивенс, паутина случайных лёгких знакомств и детский максимализм — всё сожжено дотла. уничтожено подчистую. взорвано до последней частицы.  в жизнь кенни вступила старушка-смерть, и теперь её черёд сыграть свою партию.  китти сможет запомнить только его глаза — голубые. погасшие и жестокие.  кенни достаёт из-за пояса пистолет и направляет в её голову.  — клади все деньги из кассы на стол, китти. и лучше бы тебе не кричать.  ...а дело было вот в чём.  — у тебя всего пятьдесят баксов, кен. — эрик картман откидывается в кресле, что издаёт предсмертный скрип под его весом, и поднимает полный скепсиса взгляд на маккормика. — не дело. приходи, когда появятся бабки, либо не приходи вообще, нахер. грязно-бежевый порошок с примесью пыли с индийских дорог. от двух до четырёх грамм в одном зип-пакетике. 

так-приятно-ощущается-в-пальцах-контроль-точно-это-он

— я отдам, — сглатывая, начинает он, ощущая стекающие по бледному лицу холодные капельки пота, — клянусь жизнью. отдам... через денёк. или два. максимум три, серьёзно...  приятное волнение, стоит только высыпать пудру на чехол телефона и распределить банковской картой дорожки. адреналин, прокатывающийся тёплой волной от груди до паха, смута в голове, закусанная губа — волнение, не сравнимое ни с чем другим. 

да-да-да-быстрее-это-лучше-чем-секс-лучше-чистой-одежды-горячей-еды-синтезированное-счастье-сделай-меня-счастливым

чувство скорого прихода.  — не неси пурги.  улёт через десять минут, пик улёта — через тридцать. продолжительность около часа, или даже двух, если повезёт. 

обрести-контроль-обрести-контроль-обрести-контроль-взять-его

— правда, картман, я...  — не ссы мне в уши, твою мать, — эрик раздражённо выдыхает и со шлепком бросает смятые купюры на кофейный столик. его глаза опасно поблёскивают. — ты думаешь, я тебе поверю? сам себя слышишь?  закупить оптом. может, взять кредит, или микрозайм на чужой украденный паспорт.  — я не... — маккормик хмурится. это начинает его злить. — чувак, просто доверься мне. я когда-нибудь тебя подводил?  ему нужно сейчас. 

убей-его-возьми-пудру-разбей-его-голову-об-этот-стол

— нет, кен, я тебе не верю, — эрик как-то разочарованно вздыхает, обводя кенни склизким, жидким, затекающим бессовестно во все пробоины чрезмерно внимательным взглядом. конечно, кенни подводил его больше сотни раз. — ты ж нарик. — я не нарик! — он злится сильнее, и эта злость закипает в нём бурлящей магмой. как тошнота, подкатывающая к горлу. горячая. неконтролируемая. — я не из тех торчков, да ты ведь это понимаешь. 

что-он-должен-понять-смешные-вещи-дай-мне-дозу-сучара-смейся

— перестань занимать моё время, нищеброд. проваливай, — картман откидывается на спинку кресла. — мне не о чем с тобой говорить.  — да как ты...  лампочка в голове загорается — и её мерцающий след ведёт к прикроватной тумбочке, в спальне толстяка, дверь прямо справа от входа. точнее — к её поверхности. ещё точнее — к тяжеловатой блестящей штучке, что на ней лежит.  кенни выхватывает воспоминания в трещащей голове, как эрик хвастался ему качественной подделкой, вновь и вновь щёлкая курком у его носа. конечно, толстяк не будет держать у себя огнестрел, ему не нужны лишние проблемы.  всё было гениально и просто. пригрозить качественной репликой пистолета, взять деньги и убежать.  однако все гениальные и простые планы проваливаются, как китайские строительные леса.  и девчонка начинает визжать.  — нет! убери, убери эту хуйню! — из миленького ротика китти вырывается разительное нежелание закончить в придорожной забегаловке. — я вызываю полицию! ебаную полицию!  приятельский совет "лучше бы тебе не кричать, ебаная китти" воспринимается немного неправильно. 

заткнись-чёртова-шлюха-закрой-рот-закрой-рот-закройся

ебаная китти бросается к кассе, под которой, видимо, лежит сотовый, а маккормик думает, что всё катится в тартары со скоростью реактивного самолёта. его наполеоновские планы скатываются в дерьмо.  у него есть приблизительно пять секунд, чтобы обдумать дальнейший план действий.  перелететь через стойку и вырубить её?  раз.  схватить ближайший стул и запульнуть в её сторону?  два.  сбежать, как последнее ссылко?  три.  да, бежать прямо к вокзалу, взять первый билет на поезд...  четыре.  когда китти берёт в руки телефон, потные дрожащие ладони маккормика соскальзывают на курок, случайно нажимая на крошечный рычаг.  пять — 

и голова 

китти 

взрывается. 

кроваво-слизистые ошмётки её мозгов медленно скатываются по ресторанному табло с меню.  ...  у кенни дрожат руки, когда он банковской картой распределяет желтоватый порошок на чехле. 

контроль-просто-дай-мне-его-дорогой-господь-избавь-избавь-избавь

когда кенни делает глубокий вдох перед тем, как снюхать лошадиную дозу, он на секунду приоткрывает глаза: на парковке никого. ни единой души, желающей проверить свою тачку в полчетвёртого утра. он на секунду находит это странным: в нью-йорке люди залезают друг к другу на голову, как в муравейнике, однако сегодняшним понедельничным утром ему крупно повезло. 

охренительно-удачливый-говнюк-да-блин-я-такой-сука-всем-им-покажу-да-покажу

маккормик сидит в угнанной с парковки забегаловки старенькой хонде везел напротив жилой многоэтажки, верхушкой корябающей светлеющее небо.  и всё же, пистолет оказался настоящим. неповторимая реплика, которую эрик картман направлял в его голову, была практически неотличима от оригинала — и маккормик украл настоящий пистолет. он был таким же настоящим, как и плюхнувшееся обезглавленное тело китти, как кровавые куски мяса на его одежде и чистенькая новенькая доза.  когда картман видит его в окровавленной одежде, украденным пистолетом в одной руке и пачкой денег с кассы в другой — он не задаёт вопросов; эрик мрачнеет, хлопает зип-пакетиком по столу и говорит больше никогда не появляться на пороге его дома.  всё уже хуже некуда — кенни уже точно нечего терять.  он занюхивает дорожку, впечатываясь лицом в порошок, и делает несколько больших глотков только что купленной текилы. он знает, кто ему сейчас нужен.  и крыша начинает свистеть. 

не брать трубку

[3:33]

слушай

нам нужно поговорить

серьезно поговорить. я реально сожалею о вснм что слелпол чувак 

я люьдю тебя ,, ты знаешл?

пожалуйста давай поговорим

дпвай поговоим я у твоего дома выйди мы поговорим я хочу

я просто хочу уатдеть тебя

Какого хуя, МакКормик.  Нам не о чем разговаривать. 

прошк я дрлжен извинитьсч переед тобой

пплверь мне

просто один спокойнвй разговор

Ты пьян? 

простр аолнуюсь

очень хочу увидеть тебя

пожалуйста не остпвляй меня

я слаб

я слаб без тебч

простр один малекньй разговло ты мне нужен тпк нужен сейчас

я обьъясню все просто дай мнк ДАЙ МНЕ УВИДЕТЬ тебя

пожалуйстп

позволь

мне

прочитано.

когда подъездная дверь дома с писком открывается, ждавший за столбом кенни сразу выставляет ладонь с пушкой вперёд. он сохраняет безопасное расстояние, держа на мушке крэйга такера. 

славно-я-провёл-этого-говнюка-правда-он-поверил-как-тупица-он-просто-тупица

— какого...  — не кричи. ты знаешь, что случилось с одной девчонкой, которая решила заголосить? — кенни не узнаёт собственного голоса; крэйг не узнаёт кенни с этими выпученными красными глазами с расширенными зрачками. — ты непременно узнаешь, что с ней случилось, если не завалишь своё ебаное рыло. только попробуй. только попробуй, сукин ты, — он задыхается, буквально выплёвывает: — сукин ты сын.  — ты объёбан? — спрашивает крэйг, но его недовольство любезно пресекается дулом пистолета, что стукается о его лоб. он мигом поднимает руки и сглатывает, забормотав: — хорошо, ладно, как скажешь, блин. 

почему-почему-я-просто-хотел-помочь-в-последний-раз-почему-откуда-почему-я

— в машину.  — откуда у тебя машина? — такер старается глубоко дышать, чтобы не выдавать свою нервозность. 

это-блять-пистолет-это-кровь-на-нём-он-меня-пристрелит-пристрелит-меня-сейчас-успокойся-крэйг

кенни смотрит на него так, что такер засовывает язык себе в задницу и послушно двигается в сторону поцарапанной хонды.  крэйг был на волоске от смерти пару месяцев назад и был уверен, что теперь-то ему плевать, — но так сильно трясутся колени, а сердце грозится вывалиться через глотку, укатившись под колёса.  ни единого человека на улице. эта тварь с пистолетом в руках копила удачу всю жизнь, чтобы их сейчас никто не застал?  маккормик заталкивает такера на пассажирское сиденье, не встречая почти никакого сопротивления, и обходит машину, всё ещё держа его на мушке через лобовое стекло, чтобы затем завалиться на водительское рядом.  крэйг считает секунды до момента, пока дрожащий палец объёбанного коксом кенни не соскользнёт с курка и не снесёт его голову к чёртовой матери. «боже», — бегущей строкой в голове твердит он, переплетая пальцы, — «я знаю, я был тем ещё мудаком, но не дай, не дай мне умереть сегодня».  но этого не случается.  а случается то, что кенни залезает на водительское сидение и щёлкает по какой-то кнопке, блокируя двери.  глубокий вдох.  — чего ты хочешь? — такер остро царапает грубым тоном, мазок древесного угля до глади тишины. понижает голос, почти до шёпота. — хочешь застрелить меня? 

какого-хрена-в-тебе-столько-смелости-чёрт-просто-договорись-с-ним-он-не-в-адеквате-не-стреляй-не-стреляй-только-не

— если будешь пиздеть! — маккормик прикрикивает, поворачиваясь к тому лицом. — я хочу поговорить, знаешь.  вот она — точка невозврата. срывается последний крючок, отправляет осколки лавировать в непроглядную тьму — всё случится сегодня.  необратимо.  титанический набат, это давление в ушах — такер не может описать его ни единым человеческим словом. словно младенческий плач сплёлся с нарастающим больным поскуливанием полумиллиона — может, даже целого — раненных собак. мурашками по затылку ползёт что-то, что обхватит его призрачными пальцами, сорвёт предохранитель. крэйг начинает закипать, расшатанные недосыпом, психозом и животным ужасом нервы сдают:  — поговорить? поговорить, когда ты, нанюханный в слюни, запер меня в машине и угрожаешь пистолетом? — контроль ускальзывает песком сквозь пальцы, зрачки опасно сужаются. — ты псих. — закрой свой рот! — маккормик срывается на крик, и маленькие дорожки слёз очерчивают сухие провалившиеся бледные скулы. — мне ничего не стоит просто убить тебя здесь. 

сколько-на-нём-крови-блефуй-блефуй-к-чёрту

— я знаю. — с нажимом и медленно, стараясь не смотреть на дуло перед своим лицом. — я знаю, кен, чёрт. нужно успокоиться, ладно? нам обоим. крэйг сцепляет потные ладони в крепкий замок, и заставляет шестерёнки в своей голове работать — пусть с хроническим недосыпом, со слетающей крышей и непролитыми слезами, от которых потёртый салон перед ним двоится в его глазах; пусть с направленным на него пистолетом, плевать, ему нужно подумать; чрезмерно важно почувствовать хоть крупицу контроля в этом нескончаемом шоковом вихре, в какой превратилось сегодняшнее субботнее утро.  он закрывает глаза и пытается сопоставить звенья цепочки событий в таком порядке, что покажется наиболее правдивым.  что именно должно было произойти с кенни, чтобы всё привело к этому?

это-смешно-ты-знаешь-всё-ты-знаешь 

пропахшая пóтом и помойкой одежда на несколько размеров больше, в которой маккормик тонул стянутым бледным скелетом: он остался без жилья — сбежал, скрываясь от властей скитальцем. 

он-знает-что-я-вызвал-копов-я-умру-сегодня-он-пришёл-убить-меня-он-как-то-узнал

нет. если бы маккормик знал, то начал бы с этого. не в его стиле медлить, держать на мушке и запугивать.  или забыл, будучи объёбанным? 

он-вспомнит-и-мне-пиздец-господь-господь

такер сглатывает, отвешивая себе мысленную пощёчину. продолжай. не заворачивай, крэйг, думай.  дрожащие руки, запавшие под глаза тёмные мешки, ввалившиеся скулы, ходившая челюсть — он снова сидит на наркотиках, более тяжёлых, вряд ли ещё продаёт — уже употребляет сам. крэйг сдерживается, чтобы не гоготнуть, — это он сам сделал кенни таким. непосредственно приложил к этому руку, и теперь вынужден выглядывать в решётке захлопнувшейся ловушки зазоры, чтобы не свести счёты с жизнью на этом протёртом сиденье. 

ты-виноват-во-всём-это-твоя-вина-только-твоя-он-лишил-меня-твика-я-лишил-его-жизни 

зачем ты  к  нему пошёл?  было бы кощунством не назвать этот выпад самым настоящим апогеем его глупости. и, увы, глупым такер никогда не был. вопреки всему, что предшествовало этой секунде, крэйг привык мыслить головой, а не сердцем, но сегодня в нём что-то сломалось — с едва слышным треском надломилось, когда он увидел сообщения кенни на экране своего побитого телефона. он соскучился. и это чувство было громче наименования, было сильнее любых сантиментов, которые такер до этого с трудом держал в узде; это разрывало его на куски, вздымалось с поразительной скоростью внутри бушующими волнами океана, таща его по мелководью морской пеной. с этими сообщениями его треснутое сердце сжалось и сщемилось до размера младенческого кулака, чтобы затем раскрыться в его груди настоящим атомным взрывом. он успокаивал себя, что ничего страшного не случится, если он взглянет на кенни сегодня. хоть на минуту, даже не будет смотреть в глаза, чтобы не подпитывать соблазн остаться подольше, — чтобы не прикармливать это невыразимое желание простить, как только маккормик окажется в его поле зрения. крэйг только увидит его, может, перекинется парой фраз, и тут же нырнет обратно, в своё безопасное убежище, если почует, что захочет большего. словно страус, он снова окунётся головой в песок, позабывшись в небытие. ведь крэйг контролирует ситуацию? и такер контролировал, пока не увидел дуло пистолета. ведь перед ним больше не было маккормика. не было его прежнего, на него направлял пистолет кто угодно, только не его кенни. он хотел бы никогда не знать правды. но столько произошло, и всё запуталось паутиной вокруг, чтобы потом затянуться крепкими морскими узлами, — ничего не вернуть. крэйг не жалел о своём звонке в полицию тем вечером — и почему-то сейчас его разум зацикливается на этом заевшей катушкой, — но он тосковал. и чертовски проклинал себя за то, что в этот раз не выбрал здравый смысл. мотылёк всегда летит к свету, да?  да?  пойти ва-банк.  — я сделаю всё, что захочешь, кенни, — пялясь в точку перед собой, ровно говорит крэйг. как отрезает, и тон его едва ли режется пограничьем между звенящей покорностью и остриями тонкой паники, чей душок повис в спёртом воздухе.  маккормик прожигает в нём дыру взглядом. дуло пистолета внезапно приближается, зависнув в нескольких сантиметров от такеровского виска, по которому спускается капелька холодного пота.  — всё, говоришь? — кенни шипит, шумно сглатывает. — сможешь ли ты скрыть меня от властей? спрятать мёртвое тело застреленной шлюхи? достать карен из деткого дома? сможешь вытащить меня из лужи дерьма, при этом не испачкавшись, а? а?  — всё, что будет в моих силах, — крэйг хмурится, пытаясь не повышать голос; пытаясь не выдавать искромётного ужаса, когда слышит о ебаном мёртвом теле. — о чём ты хотел попросить меня, маккормик?  такер поворачивается к нему лицом, стараясь как можно пронзительнее заглянуть в чужие голубые глаза и не утонуть в черноте зрачков, и шепчет:  — для чего тебе это, кен?  тот молчит несколько секунд, и в этом безмолвии крэйг отчётливо слышит истошный вопль.  маккормик дрожаще выдыхает, потом снова делает сипящий вдох:  — может быть, тебе интересно, как у меня дела? — он не моргает, и такер не понимает, слезятся ли глаза у кенни из-за этого или…  — всё плохо?  мнимое, сомнительное сочувствие.  — угадай с трёх раз, — маккормик произносит это одними губами, и блестящие дорожки слёз расчерчивают его впалые бледные щёки.  в нём что-то секундно меняется. плечи кенни расслабляются, голова накреняется набок, но взор остаётся недвижимым и стеклянным. две сферы хрусталя, по которым ползёт трещина. 

мне-нечего-терять-мы-умрём-здесь-вместе-крэйг-я-убью-тебя-сучёнка-я-пристрелю

— раз. — маккормик крепче сжимает пистолет, и в трясущихся руках медленно твердеет необратимость.  — кенни, — крэйг теряет контроль. едва ли он владел им хотя бы на треть, но сейчас… — кенни, подожди…  — ты сейчас умрёшь, крэйг. подумай о хорошем, — он привстаёт, нависает над такером, и упирает холодное дуло в линию чёрных волос. — два. 

боже-мне-так-страшно-мама-мамочка-забери-дай-мне-выбраться

крэйг чувствует, как ускользает реальность. как все его атомы вопят одновременно, как кровь отливает от лица, как холодеют сжатые в кулаки ладони. с тихим скулежом он зажмуривается, перебирая про себя все существующие молитвы; он вспоминает о трише, что призраком возвращалась в дом, о карен в детском доме, о ванной с кипятком, о старых рельсах, о барбаре и её идиотских равиоли, о навесном мосте, о глупой любовной драме стэна марша, о туалете спикизи-клуба, об ограбленном магазине и сломанном о чужую голову маккормиковском скейтборде.  крэйг думает о твик твике. и крэйг сейчас умрёт.  — три.  — это я сдал тебя полиции.  ба-бах.