По ту сторону Сталеводска

Некоторые ошибочно полагают, будто школьнический ум ярче всего проявляется непосредственно на самих уроках. Это в корне неверное суждение. Разве блеснул умом человек, уяснивший для себя, что биссектриса делит угол пополам, а папоротник размножается спорами? Нет, ничуть. Он натренировал способность хорошо запоминать информацию, которую прочитал из учебника, вот и всё. Бесспорно, это очень полезная способность. Но память и ум, хоть и идут рука об руку, – всё же разные вещи. Память спокойно может существовать без ума, обратного же не дано. Память есть хранилище, библиотека жизненных событий: бытовых условий, прочитанных книг, даже химического состава шоколадки, расписанного на упаковке. Ум же – незримая рука, сортирующая папки, проводящая между ними жирные нити связей и анализа. Поэтому даже очень памятливому человеку порой приходится прикладывать все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы стать человеком умным. Наверное, именно потому, что память более доступна человеку, чем ум, школы и университеты учат запоминать теоремы и формулы, а тренировку ума отдают на самостоятельное изучение. И те юные дарования, кто эту тренировку проходит, позже могут соревноваться друг с другом сами, вне уроков. Вот и сегодня, двадцать восьмого октября, в зале Большого Дворца Культуры проходил ежегодный городской этап игры «Что? Где? Когда?». Горели софиты, зрители на трибунах восторженно ждали. Ударили в гонг, и заржала лошадка; начинался седьмой раунд. – Уважаемые команды, вашему вниманию предлагается вопрос из области искусства! – провозгласил в микрофон неунывающий ведущий. – Перед вами известный леденец марки Chupa Chups. Десять столиков внимательно уставились на экран позади него, где тотчас появилось изображение леденца в оранжевой обёртке. – Присмотритесь. Дизайн его логотипа разработал известный художник. Многие полагают, что этот художник жил задолго до изобретения Chupa Chups-а и много воды утекло с тех пор. Но и человек, и леденец принадлежат эпохе двадцатого века. Логотип получился настолько удачным и вневременным, что с момента создания его почти не изменяли, и он стал постоянным атрибутом компании. Внимание, вопрос: как звали этого художника? Пошла горячая минута обсуждения. В команде «Сыны Паллады» развернулась активная дискуссия: – Братцы, какие художники известные в двадцатом веке были? – задумался Лукошкин. – Кукрыниксы, Малевич... Кто ещё? – Да сдался нам Малевич! Зарубежные нужны, – горячо заговорила Лера Ромашова и уткнула указательные пальцы в виски. – Санти, Ван Гог, Моне... Но они жили раньше, это я точно знаю. – Может, Пикассо? – предположил Алёшка Лисяков и в волнении затеребил жёлтый галстук. – С фигурами он работал. – А что, если и Пикассо! – оживилась Лера. – И по стилю похоже. Есть другие варианты? Лукошкин помалкивал, Лисяков не выпускал из рук галстука, остальные тоже не выражали признаков мозгового штурма. Катя Перепелицына, которой не приходило ни одной путной мысли в голову, искоса посмотрела на соседние столики. Там напряжённо думали, обхватив головы руками, и говорили, говорили, говорили без конца. И почему их команду назвали «Сыны Паллады»? Ведь и девушки есть, не только парни. Назвали бы «Дети Паллады» тогда уж. Правда, Лера настояла, чтобы были именно «сыны», мол, так звучит поэтичнее и возвышеннее. Катя хмыкнула. Лера, конечно, литератор, но и сама Катя, так-то, тоже. Толку от названия, если за его красоту не дают очков? Катя мельком оценила трёх «сыновей» из «Б» класса, которые играли вместе с ними за родную школу. Она не знала их имён, а теперь порядочно засомневалась в их компетентности. Надо было брать Байкова или, на худой конец, Адамовского, уж он-то в искусстве разбирается. А эти сидят, глаза в пол уставили и молчат. Ни согласия, ни отрицания. Прошло полминуты, и движение стало ощутимее; кое-где люди в напряжении вставали с кресел и активно жестикулировали. Лера, не дождавшись других предположений, готовилась вот-вот записать ответ в бланк. – Подождите! – негромко воскликнул один из «бэшек», оторвавшись от пола. – Не пишите, тут ошибка! Я знаю ответ! – Говори, Мараськин, времени мало! – Ну, давай же, Валька, не томи! – Это не Пикассо, это Сальвадор Дали, – заявил Валька Мараськин и поправил очки. – Я долго сомневался, но теперь уверен на все сто. Во-первых, он реально жил в прошлом веке, а не раньше, как остальные известные живописцы. Во-вторых, в вопросе же есть подсказка: «утекло», «вневременным», «постоянным»... – Погоди-ка... Это же та картина с плавающими часами! – догадался Алёшка. – Да, «Постоянство времени». Это именно его рук авторство. Ну, согласны? – Пиши уже, – махнула рукой Лера. – Более логичной версии не придумаем. За оставшиеся десять секунд Валя корявыми печатными буквами вписал в бланк ответ. После финального звонка ассистент в бордовом жилете забрал листок и отнёс в общую кассу. – Ну что ж, все варианты собраны, – продекламировал после подсчёта листков ведущий, – а теперь, внимание, правильный ответ. Зал замер в ожидании развязки. Валя выпрямился, Катя скрестила руки, Алёшка вот-вот готов был съесть свой галстук. Лера во все глаза смотрела на ведущего, Веня Лукошкин – в потолок. – Данный художник известен своими сюрреалистичными картинами. Одна из них – «Постоянство времени», вы наверняка её видели. – На экране появилось знаменитое полотно. – Этого человека зовут... Сальвадор Дали! Восьмой столик взорвался аплодисментами: ребята наперебой поздравляли ошеломлённого Валю, который будто и сам не верил в свою победу. Подобная реакция была и за другими двумя столиками. Остальные сидели удручённые. Восхищённая Катя глядела на Мараськина и не могла поверить, что такой скромный и тихий колумнист, оказывается, настоящий эрудит, похлеще некоторых хвастунишек. Лера, похоже, тоже испытывала нечто подобное. Всё-таки надо будет с ним сработаться. Кадрами в наше время разбрасываться категорически нельзя.

***

Алёшка возвращался домой в приподнятом настроении. «Сыны Паллады» одержали первенство в городском турнире ЧГК! Впервые за десять лет застоя! Видать, права была директриса Нонна Ивановна, назвав их параллель лучшей за двадцать лет работы. Он припомнил, как на сентябрьской линейке она с грустью пожелала им удачи в последнем учебном году. Сейчас уже конец октября, но совет уже как нельзя кстати подходит. Алёшка свернул с улицы Спинашкина на Задолжанскую, перепрыгивая через лужи, прошёл до перекрёстка и зашагал по проспекту Полежаева. До дома оставалось всего ничего, и он смотрел по сторонам, ища гирлянды в горящих окнах. Когда-то давно, промозглым зимним вечером Алёшка впервые шёл в гости к Алине – звонкой, озорной и такой милой девчонке. Он забыл код от домофона и в волнении переступал с ноги на ногу, глядя в окна, ища то самое, за которым его ждали. Алина тогда тоже встревожилась, выглянула во двор и увидела его. Она-то и придумала зажечь огоньки, чтобы помочь ему. И её образ – радостный, машущий рукой, залитый мягким светом, – виднелся теперь ему в каждом окне, где тоже сидели люди, болтали, веселились и ждали друг друга. Алёшка так увлёкся своим занятием, что не заметил, как на что-то натолкнулся и чуть не упал. – Вот ведь!.. – Он чуть не выругался, обернулся и замер. Позади него на асфальте сидела тёмная фигура в длинном плаще с капюшоном. Она, казалось, тоже его заметила и настороженно следила за ним. – Эй! Кто ты? – осмелев, выкрикнул Алёшка и на всякий случай сжал кулаки. Незнакомец не ответил, сорвался с места и бросился в ближайший переулок, пока не скрылся в темноте улицы. Алёшка присвистнул: «Что за чёрт?» – и опустил взгляд. На том самом месте, где только что сидел беглец, было намалёвано белой краской странное солнце с человеческими глазами, носом и губами. Под ним красовалась подтёкшая надпись: «Измени». «Изменить что? Меня и так всё устраивает», – фыркнул Алёшка, развернулся и не оборачиваясь пошёл своей дорогой. Домой он пришёл в скором времени и часа три болтал с роднёй, пока не лёг в постель. Об этом маленьком казусе он так и не вспомнил.

***

«Майская сирень» горела неоновыми огнями, ярко выделяясь среди прочих зданий на Святолукском проспекте. Зал на первом этаже переполнялся смехом и поздравлениями господ и дам; праздновался юбилей у замгубернатора Загоняева. Почтенный юбиляр восседал во главе длинного банкетного стола, уставленного рябчиками, жарким, греческими салатами, блюдами с канапе и пирожными всяких размеров и вкусов. Официанты сновали туда и сюда между пиджаками, манжетами, вечерними платьями и шейной бижутерией, еле-еле поспевая за просьбами гостей подать им кусочек блюда. Поминутно чокались бокалами, полными шампанского, желая долгих лет коллеге и товарищу, который, изображая неподдельное, искреннее смущение, поправлял очки и отирал седые усы. Невдалеке располагалась большая эстрадная сцена, и солистка в алом с золотой вышивкой платье голосила на все лады; небольшой оркестр вторил за ней. Среди едоков, ближе к середине стола, сидели также и двое, явно принадлежащие обществу высшего света. Один из них был мужчина возраста среднего, однако же не растерявший солидности и красок юности. Его слегка вытянутое, но скуластое и сохранившее форму лицо с орлиным носом и сединой на кончиках густых бровей выражало особую сдержанность, присущую людям исключительно галантным. Вторая была женщина, весело смеявшаяся от разговоров с соседями; но и в смехе её было что-то гордое, статное. Наряд её тоже был весьма примечателен: тёмно-синее платье бельгийского пошива, отделанное серебряными бусами и стразами; плечи же и шея оставались открытыми; на последней красовалось ожерелье из настоящего жемчуга, какой теперь не сыщешь ни в одном магазине; руки облегали белые лайковые перчатки. Довершала образ дамы её причёска, аккуратно уложенная и украшенная блестящей диадемой. На её румяное, накрашенное со знанием дела личико нельзя было взглянуть без немого восторга. Эти двое, в общем-то, хоть и не были парой, но были знакомы друг с другом давно и относились друг к другу соответствующе; остальные это знали и принимали их с уважением. За столом поднялся шум: решили поставить мазурку. – Но кто же будет танцевать? – забеспокоились в дальнем конце. – Известно кто, будто не знаете! – ответили те, кто сидел поближе к юбиляру. – Пусть Александр Абрамыч с Ольгой Константиновной и заводят! – Точно так! Друзья, мы ждём вашего перформанса! С разных сторон одобрительно захлопали, но мужчина с орлиным носом мягким жестом дал отмашку: – Увольте, господа! Станется с вас; и мне хочется в кои-то веки отдохнуть. Но я предлагаю исполнить танец, так сказать, преемственному поколению нашему. – Я согласна с Алексашей, – подхватила его спутница, – и тоже желаю побыть зрительницей. Ребята, просим вас! Заинтригованные гости зашумели, как майские жуки. Под всеобщий гул из-за стола встали и вышли на танцпол широкий в плечах и высокий парень в первоклассном сюртуке с длинными полами и стройная девушка в белоснежном хлопковом платье. – Хороша девица! – восхитился один из едоков. – Только что-то нервничает сильно. – А юноша, юноша-то!.. Как сложен, как себя держит! – Да-а, смена что надо будет! Замгубернатора Загоняев ничего не говорил и с ленивым интересом глядел полузрячими глазами на сцену, где заканчивались последние приготовления. Но вот остался освещён лишь круг на танцполе, и оркестр грянул мазурку. Парень лёгким движением поймал руки девушки и подошёл к ней со спины. Чёткие, отточенные за вечера тренировок движения вырисовывала пара; под звонкую задорную мелодию они прошлись один круг против часовой стрелки и встали в его середину. Парень отпустил девушку и пустился в сольный пляс, уперев руки в боки и отчеканивая туфлями; та же в долгу не осталась и тоже начала, цокая каблуками, изящно выделывать сольные па. Взгляды в кабаре, казалось, были устремлены на них одних. За столом то и дело ахали и охали. Даже уборщик, оставив швабру, засмотрелся на их слаженный танец. Мазурка подходила к концу; парень вдруг взял девушку за талию и приподнял на своей головой, провернулся чуть-чуть и опустил. Затем второй раз, третий. После четвёртого он уж более её не поднимал, и они закружились на месте. Загремели финальные звуки; они остановились и поклонились друг другу. – Браво! Бис! – закричали со всех сторон. Иные, впрочем, хлопали только лишь затем, что надо было хлопать. Загоняев довольно усмехнулся в усы. Пара поклонилась зрителям и подошла к Александру Абрамовичу и Ольге Константиновне. – Bellissimo! – восклицала Ольга Константиновна, обнимая их разом. – Ну, чего ж ты волновалась, Лариска? Я так тебе и говорила: что не знаешь, Андрюша подскажет!..

***

– И всё-таки не совсем хорошо получилось, – шепнула Лариса Андрею, когда все высыпали на улицу лицезреть салют. – Разве? – удивился тот. – По-моему, вышло очень, очень недурно. – Не совсем. Я пропустила несколько па и чуть не споткнулась в самом начале. Мне не впервой выступать перед публикой, но перед... такой – волнительно. И зачем только мама меня выпустила... – Полноте, Лара! Может, так оно и есть, как ты говоришь, но со всей честностью отвечаю тебе: это было достойно. К тому же надо ж когда-нибудь себя показать. А где ошибки, там и опыт. Я тоже через это проходил, а сейчас тебе помогаю. – Да знаю, я ж опытный математик и физик, – засмеялась Лариса и взяла Андрея за локоть. Они шли по одной из многочисленных дорожек старого Солнцевского парка, где-то в глубине которого была уже подготовлена запускная установка для фейерверков. – Ребята, это было absolutely astonishing! – возник рядом с ними Макс Саксонов с бокалом. – Andrew, что ты за тигр! Лариса, congrats! Танцы, признаюсь, not my cup of tea, но это было феерично. Андрей вежливо приложил руку к сердцу и почтительно наклонил голову. Лариса же не ответила, немного раздосадованная его внезапным появлением. – Кстати, Andrew, – между тем заметил Макс и отпил из бокала, – не сегодня-завтра наше семейство нанесёт visit вашему дому. Ну, u'know, насущные проблемы, акции, облигации, other little things... Будет что обсудить. – Приму к сведению, – откланялся Андрей и пожал Максиму руку. Лариса с лёгкой неприязнью покосилась на Саксонова. Честно говоря, он не особо нравился ей с момента знакомства, в начале девятого класса. Внешний вид его уже был весьма своеобразным: одутловатое лицо, слегка приплюснутый нос, пухлые губы и совершенно пушистые ресницы. Росту он был невысокого, белокур и тщедушен. Поговаривали, будто он и в самом деле родом из Британии, а фамилию и имя сменил с Макса Уотсакса на более аутентичные, впрочем, Лариса этим слухам не доверяла. В классе Саксонов прижился сиюминутно: кому ж не будет интересно поглазеть на футболку Kelvin Klein или рубашку от Dolce & Gabbana? Учителя тоже заметили его богатство и меры приняли: теперь Макс хвастался только вне школы. Как-то раз он невзначай проболтался, что семья его владеет нефтяными станциями и, кажется, уже прочит ему солидное место руководителя одного из отделов. Видимо, поэтому и учился с ленцой и на тройки. Он охотно принимал разговоры об автомобилях (чем вызвал изрядный всплеск интереса со стороны Вовчика) и всякого рода развлечениях, в особенности же об аттракционах и стрельбе. В общем и целом, Макс вёл франтоватый, несколько пижонский образ жизни и сорил деньгами направо и налево, чем забавлял парней вроде того же Помаркина или Осипенко, раздражал старосту Никиту Христя и идейного Антона Старых и привлекал некоторых девчонок из параллели. Лариса припомнила, как ещё прошлым летом он таскался везде с этой своей Ариной Колышковой. Даже когда все ходили поникшие, он целоваться с ней умудрялся! Вот же ж не от мира сего человек. Впрочем, ему-то откуда знать... – Да и вы к нам загляните, – не умолкал меж тем Макс, – хоть на вечерок. Сыграем в billiards, пропустим партейку в вист, прокатимся на Паккарде моём, whatever. Плачу, за всё плачу! We"ll have a great time, уверяю вас. Андрей, не поведя бровью, внимательно выслушивал его предложение. Лариса уже подумывала, как бы незаметно отвлечь внимание на себя и перевести тему, как впереди послышался вскрик и возгласы «Милицию!». Все трое, не сговариваясь, подбежали поближе. Замгубернатора исчез. Двое его близких товарищей, шедших рядом, лежали на асфальте без сознания. Между ними красовался нарисованный полумесяц с глазом и жуткой улыбкой...

***

– И детский дом новейшего образца открыт! Директор торжественно перерезал алую ленту и пригласил проследовать внутрь. Вера щёлкнула несколько раз, стоя на цыпочках, церемонию, и отошла от толпы, хлынувшей к стеклянным дверям. Она, право, не знала, как относится к этому странному периоду жизни. С одной стороны, Даша сдержала слово и уговорила Львовича сделать её фотографом в стенгазету, за что Вера мысленно её горячо благодарила. Фотографировать она любила и умела: уроки, полученные при посещении кружка, не прошли даром. С другой стороны, чего-то из ряда вон выходящего снимать не приходится: там конкурс юных чтецов провели, тут магазин открыли – скукотища! Ничего похожего на предыдущие приключения... Вспомнив об этом, Вера слегка помрачнела. Алину, к её великому неудовольствию, не нашлось запихнуть куда лучше, чем помогать Ангелине Нехаевой мыть полы и протирать пыль на шкафах. Кабанин, насколько ходили слухи, после домашнего ареста угрюмо молчал и ни с кем не желал говорить. Даже Антон, проводивший ему головомойку, с раздражением признавал, что испытуемый «корчит из себя партизана». А уж что произошло в школе, когда об аресте узнали все... Словом, страшно описывать. Впрочем, Лера Ромашова так и написала в последнем выпуске газеты: «Мгла, окутавшая юные умы, не улетучится скоро. Врагу не пожелаешь узнать, что твой верный друг, родной одноклассник и комсомолец покушался на жизни своих сотоварищей». А интересно, ей легче переживать подобного рода инциденты? Всё-таки её работа обязывает, как-никак, становиться беспристрастным. С такими мыслями Вера подошла к Юле, согласившейся сопроводить её. – Нам тут больше делать нечего. Пойдём. – Абсолютно согласна, – кивнула Юля, и они направились в ближайший гастроном: Вере надо было купить молока. Уже внутри Юля вдруг задумчиво проронила: – М-да, всё-таки наша жизнь полна предопределённости. – Чего? – Вера оторвалась от полок. – О чём ты? – Да так, мысли вслух. Можно ли сказать, что жизненный путь известен наперёд? – Если ты имеешь в виду, что мы все умрём, то однозначно, – фыркнула Вера и отвернулась обратно. – Об этом и говорить нечего. – Не только, не только, хотя и это тоже... Я больше говорю про привычки, ценности... Если от них не отказаться, то они пустят корни, станут частью мировоззрения. Возьмём в пример пьяницу, законченного забулдыгу. Конечно, он может попытаться встать на ноги, свернуть с протоптанной тропы... Но, скорее всего, он даже не будет способен об этом задуматься. Его пристрастие – теперь основа его личности, понимаешь? Я верю, что его печальный исход предрешён, как бы это грустно ни звучало. – Ты берёшь последнюю стадию. – Вера выбрала три пакетика молока, и они зашагали к кассе. – А ведь до неё уйма предыдущих есть. Там хватит сил осознать, что с тобой происходит. Вот дядя мой когда-то курил – не представляешь! – по пачке в день. А когда денег стало не хватать, он посчитал, сколько в год расходов получается, и ужаснулся. С тех пор как отрубило. Даже запаха не выносит. Что он, рок свой одолел, по-твоему? – Пример похвальный. Но очень мало кто способен признать, что был неправ, и измениться. А если всё-таки и смог, то это тоже предопределённость, только более светлого характера. – Одного не понимаю: откуда у тебя в голове такие мысли? Раньше ты была повеселее, что ли, пословоохотливее. Вера отдала кассирше тридцать копеек. Девушки вышли из гастронома и, передёргивая плечами от холода, побрели домой. – О, это просто: взрослею. Детство закончилось, мир меняется, надо к этому привыкать. Обе помолчали с минуту. Внезапно Юля продолжила: – Ну вот взять тебя, а? Ты была на волосок от гибели, тебя могли умертвить там, в глухом, глубоком убежище. Но ты сама пошла на этот риск. Тебя публично отчитали и поставили заниматься безопасной работой. Но я же кожей чувствую, как тебе хочется второго захода! Что это, если не твой фатум? – Это желание докопаться до истины. Расставить точки над «ё», наказать виновного, спасти невинных. Сделать мир добрее и справедливее. – Ба, а пафоса-то, пафоса! – захохотала Юля. – Ты про себя-то не забывай, хоть в перерывах, а то совсем сгинешь! Девушки разминулись на перекрёстке: Юля перешла дорогу и, махнув на прощанье, пошла вдоль Пятницкой, а Вера, повернув вправо, направилась к дому по Литейной. Слова Юли задели её и не выходили из головы. Конечно, она человек анализирующий и проницательный, но так голословно объявлять вслух... Ни в какие ворота. Глазеть на серые стены домов быстро надоело, и Вера пинала мелкие камушки. Один ей удалось докатить аж до скверика перед самым домом. Когда она в очередной раз пнула камешек, тот залетел на кривую белую линию, и её взору предстало всё то же обезображенное солнце и надпись под ним: «Изменись к лучшему». Вера внимательно его осмотрела, взяла «Зенит» и щёлкнула пару раз. На всякий случай.

***

– Фотки что надо, спасибо! – Лера ободряюще похлопала Веру по плечу и широко улыбнулась. – Не пойму, как мы твой талант проморгали? Давно бы вместе по путёвкам в Москву ездили, в Ленинград. Вера смущённо улыбнулась ей в ответ и потупилась. Ромашова излучала такой поток жизнерадостности, что находиться рядом с ней, будучи не на её волне, становилось как-то неловко. С ней вообще не бывает скучно: она всегда готова поболтать, потанцевать или ввернуть необычную новость. – Ну всё, можешь идти погулять, а я ещё посижу, поработаю. Ничего, завтра отдохнём как следует! – И Лера быстрым шагом перешла в другой конец кабинета к Вале Мараськину, с которым уже о чём-то беседовала Катя Перепелицына. Вера облегчённо выдохнула. Да, сегодня суббота, а работа в редколлегии кипит вовсю и не думает заканчиваться. И как они с ног не валятся? Похоже, правду Даша говорила: на работу в коллективе идут люди с огоньком в глазах и широким сердцем. Она немного послушала, как снуют туда-сюда восьмиклассники-корреспонденты, редактор переругивается с корректором, а шаржист Жеглявин чиркает по листу карандашами, и уже хотела было пойти, как в редколлегию зашёл взбудораженный Артём. – О, вечер добрый! – поприветствовал он подругу. – Ну что, ничто не ускользнуло от твоего острого объектива? – Не-а, товарищ редкор, – шутливо отсалютовала Вера. – Чего ты такой всклокоченный? – Да Лисякова вот встретил по дороге. Слово за слово, и он мне про ЧГК рассказал, ну, помнишь, на прошлой неделе? Первое место взяли, представляешь? Такие вопросы интересные, заковыристые были, ух! Мараськин приятно удивил меня своими познаниями. Эх, жаль, что меня там не было. Хотя бы одним глазком посмотреть... А, вот и он! Сейчас и спрошу. Он присоединился к атакующим бедного Валю Лере и Кате, а Вера, выйдя в коридор, направилась в родной класс. Она помнила, что сегодня Алина оставалась мыть полы, потому что Нехаева куда-то по субботам пропадала, и надеялась застать подругу за работой. Надежды оправдались: Алина, оставив швабру и ведро с мутной водой, сидела за первой партой среднего ряда. Перед ней стоял сияющий Алёшка Лисяков. – Привет, Верочка! – весело крикнул он. – И тебе не хворать. – Вера осторожно присела на стул рядом с Алиной. – Тут мне птичка нашептала, что вашей команде Бриллиантовых сов вручили. – А, Артемиус разболтал? – добродушно уточнил Алёшка. – Да, это был триумф! Давненько наша школа не занимала призовых мест, тем более первого. Такой восторг! Знаешь, я вот домой шёл, так обрадовался, что чуть о чудика какого-то не споткнулся, а он взял и дёру дал. – Хороша лапша, даром что на ушах! – встряла Алина. – Ты, Лёшенька, порой сентиментальный, но врунишка из тебя никакой. Как можно человека не заметить? – Так он на корточках сидел, рисовал что-то, – пояснил Алёшка. – Я ж видел: солнце какое-то с улыбкой и под ним «Измени». Очень странное граффити... «Погоди... Да не может быть! Вот совпадение!» – промелькнуло у Веры в голове. Она достала фотоаппарат из-за пиджака: – Лёша, постой. Оно выглядело вот так? – И показала ему снимки. Алёшка нахмурился, пристально изучил фото и вернул фотоаппарат со словами: – Да, очень похоже. Только в моём случае надпись не закончена. – Ты ж творца спугнул, – пожала плечами Вера, забирая «Зенит»; Алина тоже зыркнула на экран. – Каков он был, кстати? – Да какой-то невзрачный. Тёмный длинный плащ, да и всё тут. Даже лица его не рассмотрел. – Звучит как что-то, что требует нашего вмешательства! – заключила Вера и повернулась к Алине: – Ты со мной? – Я в деле! – воодушевилась та и потёрла в предвкушении руки. – Стоп-стоп-стоп! – вклинился возмущённый Алёшка. – Я, между прочим, рядом стою! Девчонки, вы чего?! Вас же затем и поставили работать на благо школы, чтоб вы где попало не шлялись! – Ой-ой, послушный нашёлся, – притворно закатила глаза Алина. – Сам-то сколько по заброшкам с пацанами бегал, а нам уж и нельзя? – Как ты не понимаешь?.. Вас этот... гад мог убить и там же схоронить! Неужели тебе собственной жизни не жалко? – Ага, а на пустырях сплошь культурные люди обитают. И на улицах я таких всё чаще вижу. Каждый наверняка тебе долголетия желает. Так какая разница, от кого огрести? – хохотнула Алина. Алёшка не ответил и принялся ходить по кабинету, уткнувшись в пол и то и дело дёргая галстук. И Алина, и Вера, много дней и ночей проведшие с ним, понимали, что такое поведение означает одно: в его голове идёт тяжёлая борьба с самим собой. Наконец он резко подошёл к вставшей из-за парты Алине и решительно произнёс: – Упёртые вы, девочки. Хотел вас отговорить, но без толку. Всё равно полезете. Поэтому я с вами, но исключительно для того, чтобы никто не погиб по дороге. Я... Я не могу снова вас потерять. Последнюю фразу Алёшка сказал очень тихо и после этого поник, но Алина услышала её и, казалось, теперь ясно осознала, что именно терзало его душу. Глаза её увлажнились, и она обняла его, положив голову на плечо. – Если бы не Вера, я и осталась бы там. Понимаешь? Мы вместе, сообща шли к цели. Вместе нам любая преграда по плечу. Тем более когда ты с нами. И разве тебе самому не интересно? – спросила она. – Окунуться в неизвестность, разгадать загадку? Ты ж только этим на уроках и занимаешься. – Да, но на уроке я не покалечусь. Разве что на физре, – вздохнул Алёшка и поцеловал Алину в щёку. Вера наблюдала за ними с лёгкой улыбкой. Так или иначе, команда пополнилась ещё одним смышлёным малым. Кто знает, может, именно благодаря ему дело пойдёт быстрее, чем предыдущее. Ведь одна голова – хорошо, две – ещё лучше, а три – вообще хоть куда.