Вешние воды

Чтоб жизней сгубить миллионы, Грохочет всю ночь канонада; Убийцам подвластны законы, Убийцам дается награда. А я… мотылька выпускаю, Который за стеклами бьется, И все на земле уважаю, Что дышит, поет и смеется. Дазай часто думал о своей нелегкой судьбе. Анализировал свою жизнь и работу. Организации, в которых ему посчастливилось оказаться. Много раз убеждался, что уйти из мафии было, действительно, тем, чего жаждал изношенный и в край убитый организм. Но лишь, задавая себе вопрос: На своем ли я месте? — Он грустно и лишь слегка глуповато улыбался и понимал, что нет. Он чужой везде. Осаму потягивается, сидя на офисном кресле, и, поморщившись, переводит взгляд на Куникиду. Напарник задумчиво перебирает документы и заносит какие-то пометки в записную книжку. Он раздражает Дазая. Сегодня особенно. Дело, отданное им несколько дней назад, было едва ли запутаннее детского ленточного лабиринта. Девушка, брата которой избивал их папа алкоголик, внезапно просыпается и не может обнаружить отца ни в одной из комнат их занюханной старинной квартирки в Котобуки. Естественно, им пришлось опросить каждого встречного-поперечного бомжа с целью найти пропажу хотя бы по фотографии. Однако, все оказалось безрезультатно. Дазай десять раз намекнул Куникиде, что имеет смысл и осмотреть окрестности порта, но напарник уперся и сказал, что работать они будут только строго по протоколу. Потерпевшая — очаровательная Сора Ивасаки, 19-летняя кассирша в продуктовом магазине напротив, лишь громко охала и ахала, ничуть не помогая расследованию, да еще и поторапливая их, просила как можно скорее найти их отца. Дазай попытался выяснить, каким это образом она, будучи оставленной на ночную смену, не заметила, как отец мог выйти из дома, если по ее же словам Сора помнит абсолютно всех соседей и часто занимается тем, что пялится на выход из собственного подъезда сквозь стекла прозрачных пластиковых дверей магазина. Доппо тогда его одернул и сказал, что едва ли профессионально вот так, хоть и косвенно, но обвинять человека, который обратился к ним за помощью. Дело разрешилось, все же, предельно просто — путем опроса малолетнего брата госпожи Соры, Хизока Ивасаки, который по своей глупости выдал им, что отец ночью спустился за бутылкой в магазин, разбудив его, и, наблюдая в окно третьего этажа, мальчик отлично видел, как он зашел в магазин и больше оттуда так и не вышел. Хизока сказал, что сестра доверилась ему и со слезами на глазах поведала, будто папа их бросил и никогда теперь не вернется. Осмотрев магазин, в котором работала Ивасаки, благо ее сменщица оказалась старой сговорчивой теткой, не желавшей иметь проблем с полицией, они нашли лишь редкие следы крови и стерильно чистые полы. На следующий же день, выдав все это Соре, Куникида мог наблюдать сильнейшую истерику и чистосердечное признание в совершенном преступлении. Дазай в то же время не без помощи Ацуши выудил уже порядком окоченевший грузный труп мужчины, как две капли похожего на отданную им Сорой фотографию отца. Как выяснилось, в тот день господин Ивасаки спустился в магазин не только за алкоголем. Он рассказал дочери, что погибла их сердобольная, сбежавшая пять лет назад в Корею матушка, которая оставила дочери большую часть нажитого. Отец просил девушку отказаться от наследства и подговорить на это брата, но получив отказ, начал угрожать. Она умолчала какие именно угрозы ей в тот день поступили, сказала лишь, что это касалось брата. В тот же час Сора попросила отца зайти на склад и, взбесившись, толкнула того на одну из полок. Мужчина, не удержав равновесия, ударился головой об острый угол металлического стеллажа, раскроив себе череп. Ивасаки была в ужасе и от него же не ринулась помогать отцу, а завернув его тело в производственную пленку, выкинула с пирса прямо в Токийский залив. Куникида тогда лишь буркнул, что им повезло найти труп близ берега. В общем, девушку арестовали, а брата ее забрали в один из городских детских домов. Все мирно, весело, распускаются цветы, хочется петь и танцевать от всей этой истории. Но скука жрет изнутри. Она отравляет каждую секунду. От нее тяжело дышать. Апатия заставляет сгибаясь пополам и, хватая ртом воздух, убеждать себя подняться с футона. Осаму чувствует эту дыру внутри так, будто может ее видеть. Он ловит себя на мысли, что невыносимо тоскует по умиротворению, не в состоянии даже вспомнить, чувствовал ли он нечто подобное в какой-либо момент своей жизни. Каждый день существует для него как напоминание, что раньше было за что зацепиться, а теперь он бороздит океан собственных разочарований и бродит-бродит-бродит в поисках облегчения. Ему тяжело. И он не понимает почему все так. Живет от события к событию. Становится сложно вести диалог с самим собой, он будто в вакууме, где пусто, тихо, но очень неспокойно. Он снова начал курить вонючие и ненавистные красные Мальборо. Дазай года 3 назад стащил их у Чуи из кармана. Чуть не обблевался тогда, однако, все равно докурил, еще и вторую, взятую из пачки сигарету, запихнул себе в карман штанов. Накахара тогда, естественно, заметил пропажу аж двух сигарет и въебал Осаму так, что у последнего выпал зуб. Эти времена вспоминались с легкой улыбкой и в противовес ей стойким ощущение неправильности происходящего. Словно вся его жизнь от начала до конца была неправильной.

***

Чую Накахару гоняли по штабу мафии чуть ли не весь день и стоило ему на пять минут усесться в роскошное кресло, привезенное ему год назад из Италии, как он снова слышит стук в дверь и негромкое покашливание. Он чувствует себя загнанным в клетку разъяренным зверем. Уже полгода Накахара не получает серьезных миссий, выполняя лишь мелкие организационные поручения. Арахабаки уже четыре года неиствует. Чуя явственно ощущает переполняющую его невероятной мощи энергию, которой нет выхода. Он будто мечется в четырех стенах крошечной комнаты и не может найти путь из нее. Тяжело вздыхая, парень пытается не слушать демонический шепот, концентрируя внимание на собственном дыхании. Иногда Чуя боится вздохнуть и больше никогда уже не выдохнуть. Рука в черной кожаной перчатке сама собой сжимается в кулак, и, лишь слегка стукнув им по поверхности деревянного стола, Накахара аккуратно складывает кисти рук, успокаиваясь. — Войдите, — разглядев за приоткрывшейся дверью светлую шевелюру Хигучи, Чуя удивленно сводит брови на переносице. — Что-то случилось? — У Ящериц какие-то проблемы, босс велел Вам проверить. — Акутагава все еще в Киото? — спрашивает Чуя, заранее зная ответ. Очень не хочется сейчас куда-либо идти, но он уже на ногах и натягивает на широкие плечи дорогущий плащ. — Да, — Хигучи отходит, пропуская его в коридор, — босс просил Вас быть максимально вежливым и по возможности допросить всех свидетелей, оставив персонал судна в живых. — Хорошо. — Слышать такое от босса портовый мафии слишком странно. Да и вся ситуация в целом… Его вызывают на непонятно какое задание, помогать Ящерицам, которые весьма и весьма редко с чем-либо не справляются. Вызывает к тому же Ичие, которая и не в его подчинении находится. Вызывать на обычное портовое задание члена исполнительного комитета… Что-то нехорошее творится, Накахара почувствовал это еще вчера, встретившись взглядом с Озаки. Уже в порту Чуя, остро ощущающий окружающую его тревожную атмосферу, осторожно оглядывается, замечая мелькнувшую за балкой в десяти метрах от него стройную фигуру Гин Акутагавы. Стоит ему дойти до двадцать третьего дока, как в лицо молодого человека ударяет едкий сигаретный дым, а Хироцу отодвигается, не ожидая увидеть именно Чую. — Здравствуй, — седовласый мужчина почтительно склоняет голову в качестве приветствия, — мы обратились к Мори-доно, чтобы разрешить эту ситуацию, — курящий, слегка качнувшись в сторону одного из ящиков, наполняющих док, очевидно, пустой, слегка отодвигается, дабы не стеснять Накахару — но я не ожидал, что он отправит тебя. Что-то не так… — Хироцу тушит сигарету каблуком натертых до глянцевого блеска лаковой кожи старомодных классических туфель, поднимая на Чую лишь слегка суженные в прищуре фиолетовые глаза, в которых, даже такой мало проницательный до человеческого языка тела Накахара Чуя, видит немой вопрос. — Что здесь произошло? Я не занимаюсь поставками уже несколько лет. — Он отходит в сторону застывших около пустого ящика остальных членов отряда. Мичизу морщится, восседая на каком-то грязном и весьма на вид хлипком деревянном ящике в углу дока, трет переносицу и, тяжело вздохнув, открывает рот, чтобы озвучить все события ближайшего часа, как его резко прерывает Гин: — Мы прибыли в двадцать третий док около часа назад, чтобы принять полтора килограмма амфетамина и двадцать рулонов шелковых тканей, которые должны были, как нас заверили в штабе, доставить сегодня к двум часам дня из Тайваня, контейнер, действительно, прибыл ровно вовремя, однако, открыв его, мы обнаружили лишь это. — Девушка кивнула в сторону ящика, недолго осмотрев который, Чуя находит небольшой аккуратно сложенный клочок коричневой бумаги, надушенной и адресованной явно Портовой Мафии, о чем гласила аккуратная мелкая надпись на японском. Подняв с пыльного пола контейнера записку, Накахара разворачивает бумагу, не без раздражения обнаруживая китайский язык. Опасаясь помять важное для босса послание, он фотографирует его со всех сторон, отдает бумагу Хироцу и, разворачиваясь к членам отряда спиной, кидает: — Вы уже запросили перевод? — Сорок минут назад, — Тачихара пинает какой-то камень носком массивных черных ботинок с множеством ремней и заклепками по бокам, — до сих пор не ответили. — Доставьте это боссу. — Чуя выходит из помещения, втягивая в легкие свежесть бриза и отголоски дымного шлейфа коллеги, молодой человек нервно достает из кармана плаща слегка помятую бело-голубую пачку Парламента и, лишь затянувшись, немного успокаивается, пытаясь хоть немного проанализировать ситуацию. Черные Ящерицы выходят все же за ним. Хироцу Рюро кивает каким-то своим мыслям и, останавливаясь за спиной Накахары, смотрит на водную гладь. — Мори молчит. Он мутит что-то за спинами комитета еще с прошлой осени. С каких пор мы сотрудничаем с Тайванем? — Будь предан, Чуя. Уверен, что все в порядке, — в противовес своим слова мужчина принимается стряхивать несуществующие пылинки с собственного шарфа, но, одернув себя, внезапно разворачивается, следуя за выходящими из порта Гин и Тачихарой. — Увидимся. Надо заниматься допросом персонала судна, но Чуе так не хочется. Он чувствует, как тонет в работе, и не сказать, что ему это не нравится. Накахара знает, что он пытается удавить что-то внутри себя работой. Что-то, что так и рвется всплыть наружу и испортить все его хоть чуть-чуть устоявшееся нервное состояние. Он часто жалеет, что Дазая нет рядом. Естественно, нет не в качестве друга, его чертовски не хватает просто как коллеги. Очень тяжело делать все самому, Чую рвет на части буквально весь штаб. Задание за заданием, он вкладывается во все, что делает. Уже не различая между собой пытки, расследования и казни. Накахара берется буквально за все поручения, что хотя бы в теории подходят ему по статусу, да и даже, если не подходят, берется. Докурив, Чуя идет в сторону администрации, попутно оглядывая территорию порта. Откровенно говоря, выглядеть все в последние пару лет стало куда лучше. Мори считал свои территориальные объекты некоторой визитной карточкой и неплохо так денежно вкладывался. В доках относительно для порта чисто, каждый из них отделен небольшой бетонной перегородкой и пронумерован. Зайдя в администрацию, парень обращается к немолодой приятной наружности секретарше и, пройдя по ее указанию на второй этаж, узнает, что весь персонал судна совсем недавно разъехался по домам. Ухмыльнувшись, Чуя протягивает администратору пустую визитку с медицинскими услугами Мори Огая, посмотрев на которую, тот сразу же выдает Накахаре персональные данные команды, включая их адреса. Уже в своей машине, припаркованной в метрах тридцати от выхода с портовой территории, Чуя тяжело вздыхает, откидываясь на спинку кресла. Он чертовски устал. Набирает номер капитана и, услышав в трубке дорогущего телефона последней модели, слишком он, наверное, падок на роскошь, лишь гудки, откидывает гаджет на задние сидения автомобиля. Чуя уже чуть ли не дремлет, поэтому благоразумно решив оставить это все до вечера, заводит новенький Лотус, включая оставленный ранее на паузе дисплея музыкальный плейлист. Морщится от ударившего по барабанным перепонкам звука и вбивает в навигатор домашний адрес. Чуя Накахара любит большие пространства и высокие потолки. Ему уютно в большой, по меркам Японии, просторной квартире, близ станции метро Каннай. Чуя занимался дизайном жилплощади сам, поэтому все в его доме кричало о высоком финансовом положении хозяина. Итальянские обои в гостиной, стол из красного дерева в кабинете, расположенного недалеко от кухни, крепкая огромная европейская кровать в спальне, а о плазменном телевизоре, сложно даже предположить сколько тысяч домов, можно, наверное, вообще не заикаться. Но вершиной его гордости был обширный винный бар. Расположенный в кухне-столовой черный винный шкаф запирался непонятно, правда, от кого на два замка. Он хранил в себе десятки бутылок, общий возраст которых насчитывал едва ли не две сотни лет. Дома он рассматривает сделанные ранее фотографии. Чую удивляет знак вопроса в конце. Молодой человек даже не пытается разгадать смысл иноязычного послания, но взгляд все цепляется за каллиграфическую аккуратность почерка. Ему кажется это странным, даже необдуманным, наверное. По почерку можно узнать личность человека, разве нет? Очевидно, что адресат хочет, чтобы его узнали. Голова раскалывается от вопросов. Накахара откидывает телефон куда подальше и засыпает прямо на огромном сером диване в гостиной.

***

Просидев свои штаны в офисе до заломов на хлопковой ткани и жуткой ломающей боли в спине, Осаму первый вылетает из офиса, как только стрелка настенных часов опускается к восьми вечера. Сидеть весь день без дела просто невыносимо, даже документацией в какой-то момент захотелось заняться, да и с ее остатками Йосано, скуки ради, разобралась еще позавчера, Дазай давным-давно говорил ей, что девушка тут загибается, однако, только сейчас его слова, действительно, возымели вес. Нормальных дел уже давно не приносили, а то, что было, подходило разве что для полицейского департамента. Дазай несся в отданную ему Агентством квартиру чуть ли не вприпрыжку, не помня, когда он так радовался запрятанной в кухонном комоде бутылке бренди. Нажраться хотелось невероятно. Обычно хотелось просто выпить. Такой вот способ скоротать время Осаму радовал чуть больше, нежели бесцельное просиживание кресла в офисе. Было скучно. Скука отравляет и заставляет мысленно возвращаться к тому, что так пытаешься забыть. Наверное, это было одним из самых нехороших звоночков для его стабильно плохого ментального самочувствия. По дороге к месту проживания Дазай думал, что неплохо было бы найти себе компанию на вечер, но что-то мысль пить в компании непьющих Куникиды и Ацуши его особо не прельщала. Йосано аналогично не была фанаткой напиваться до невменяемого состояния. А искать на улице собутыльника слишком проблематично. Осаму думается, что можно наведаться в один из аутентичных баров в центре, но денег хватит разве что на угощение для пары симпатичных неискушенных в алкоголе школьниц. Он нечасто об этом думает, но, едва ли, такая жизнь ему была по душе. Часто хотелось просто отключить все потребности организма и перестать тратить деньги на еду, выпивку и вечно кончающиеся пачки сигарет. Ну, что же, почему бы и не школьницы… Осаму никогда не был особо притязателен в вопросе алкоголя. Соврет, если скажет, что никогда не приходилось пить намешанную в пыльных грязных подвалах Кагосимы откровенную бодягу. Он, наверное, за все годы своей жизни так и не овладел искусством пить. Пить, смакуя алкоголь, различая оттенки вкуса и запаха. Он пил тот алкоголь, на который хватало денег, тот, что с красивой этикеткой на бутылке, и тот, у которого название смешное. Мог смешать дорогой качественный многолетний виски с дешевым аналогом кока-колы из автомата у железнодорожной станции. Мог пить кислое шампанское и горькое нефильтрованное пиво. Поэтому бутылка бренди из супермаркета близ станции Токийского метрополитена Канда, казалась ему чуть ли не божьим даром после очередного наполненного лишь собственными терзаниями и осенней дождливостью дня. Он заваливается в квартиру и, на ходу снимая обувь, достает бутылку из ящика. Пренебрегает закуской и сразу же наливает бренди в граненый стакан, оставленный им же на столе еще утром. Напиток выглядит красиво в тусклом белом свете одной несчастной слабой лампочки на его крошечной кухне. Дазай будто бы уже окунается в воспоминания о «Люпине», пригубив из стакана, но быстро эти мысли от себя отгоняет. Тоска по минувшим годам однажды, действительно, его доконает. План, все же, был прост: напиться дома до состояния, когда еще можешь ходить, но пробирает на глупый истерический смех, а затем отправиться в бар, чтобы найти себе компанию на оставшееся до утра время и угостить себя же парочкой высокоградусных шотов. Моментами Осаму ненавидел свою персону за жажду тотального контроля, ему буквально претила мысль отпустить себя даже на мгновение, выйти из образа. Поэтому он пьет, осознавая, что даже выпив литр этого, весьма неплохого, на его неискушенный взгляд, бренди, не сможет себя отпустить, дав телу расслабиться. Пьет один стакан, два, после пятого, кажется, что хватит. Комната перед глазами начинает пока еще приятно плыть, а каждая клеточка тела ощущается теплой материей. В голову лезут образы коллег, бывших и настоящих. Ему внезапно становится очень смешно с имени Куникида Доппо. Дазай долго смотрит на контакт коллеги в телефонной книжке и, тихо посмеиваясь, думает, как его переименовать. Вспоминаются почему-то только бесчисленные бренды, выпускающие черные гелевые ручки, которыми пользовался нынешний напарник. Забросив эту идею, Осаму убирает телефон в карман бежевых хлопковых брюк и, отбросив галстук-боло куда-то под стол, думает, что ему пора выходить. На дешевых пластиковых настенных часах в прихожей стрелка останавливается на десяти вечера, когда Дазай обувает бежевые оксфорды, снимая с вешалки уже привычный плащ. Думает, что разумно было бы взять с собой зонт, но потом понимает, что совсем не так уж и против вымокнуть до нитки под еще пока теплым сентябрьским дождем. На улице промозгло и холодно. Ветер забирается под одежду, проходясь по обтянутым кожей костям ребер, и оставляет после себя шлейф мурашек. Дазаю хочется запахнуть плащ или, может, подняться обратно в квартиру, чтобы переодеться в шерстяное пальто, но сама мысль вообще делать какое-либо лишнее движение претит всей его натуре, поэтому он так и идет в небрежно накинутом на широкие тощие плечи тренче. Пару раз наступив в лужу, безбожно пачкая светлую ткань брюк, Осаму жалеет, что не пошел в дешевую пивнушку в соседнем от квартиры доме. Его выбор пал на классический бар недалеко от храма Гуань-ди. Вообще Агентство выдало им весьма неплохие территориально квартиры, чего, к сожалению, не скажешь о ремонте и самом качестве жилищных площадей, но едва ли Осаму это беспокоило. Его квартира находилась достаточно далеко от порта, чтобы можно было ни разу за все четыре года не пересечься по чистой случайности с кем-либо из мафии. Большинству работников Вооруженного Детективного Агентства, как и Дазаю Осаму, впрочем, были отданы квартиры в доме прямо напротив парка Ямаситатё. Район был спокойный и комфортный для проживания. Идти до храма Осаму было от силы минут десять не быстрым шагом, но дорога из-за мерзкой промозглой погоды могла лишь еще больше его огорчить, нежели помочь отвлечься. Прогулка не принесла ничего кроме злости на испорченную дождем обувь. Брюки неприятно липли к щиколоткам, а намокшие волосы липли к лицу, когда он толкнул тяжелую покрытую темным лаком деревянную дверь. Свет неоновый вывески на двери неприятно слепил глаза. Атмосфера в заведении приятная. Приглушенный свет, интерьер в кофейных оттенках. Народу много, но это как будто не портит впечатление. Дазай опускается на высокий деревянный барный стул со спинкой, беря в руки барную карту. Он все еще чувствует себя слегка пьяным, но, кажется, этого недостаточно. Заказывает двойной виски, отмечая поражающее количество коктейлей на основе водки по весьма демократичным ценам, так что не исключено, что в квартиру он пойдет уже в прекрасном настроении и не факт, что к себе. Напиток ему подают через пять минут, извиняясь за долгое ожидание, что кажется странным, учитывая плотную посадку в холодный пятничный вечер. Алкоголь обжигает губы, когда к Осаму подсаживается девушка. Он театрально удивленно таращится на нее поверх стакана цилиндрической формы, она улыбается ему, от чего в уголках карих глаз должны были появиться маленькие морщинки, но, кажется, его сегодняшняя спутница слишком юна для этого. — Купишь мне выпить? — девушка откидывает длинные выкрашенные в бордовый волосы за спину, поворачиваясь к нему полубоком. — Меня зовут Хана. — Макото, — Дазай криво ей улыбается, подзывая бармена. Называть свое настоящее имя не хочется. Привычка эта за ним водилась уже, наверное, лет с семнадцати, стоило ему осознать, что именно с него Озаки берет двойную плату в своем борделе. — Чего тебе хочется? — Закажи на свой вкус, — она одета в черное короткое платье с белым воротником и кажется Осаму очень даже привлекательной. — Мои подруги ушли без меня, не хочу сидеть одна. Он заказывает Хане грязный мартини, отмечая, что девушка и так выглядит довольно пьяной. Так даже лучше. Дазаю вряд ли хватило бы терпения на долгие разговоры, поездки до чужой квартиры, сигарет после секса и кофе с утра. У японки длинные волосы и красивые ноги, тонкая талия и отлично видная в вырезе платья небольшая аккуратная грудь. Она, действительно, в его вкусе. О возрасте девушки думать не хочется, главное, чтобы через пару часов ему не всучили тетрадь с домашним заданием по алгебре. — Ты очень красивая, Хана, — он говорит это, когда девушка успевает только пригубить поданный ей коктейль. Она переводит прищуренный уже слегка стеклянный взгляд на Осаму и перекидывает ногу на ногу, игнорируя весьма заметные проблемы с координацией. Очень гармонично смотрится в этой обстановке, будто создана для того, чтобы сидеть с ним в пятницу в баре. — Не слишком опрометчиво оставаться тут одной? — Думаю, что бояться мне нечего, — Хана сама кладет руку на его обтянутое брючной тканью бедро, слегка царапнув по нему длинными ногтями. Они говорят о чем-то мало между собой связанном еще минут пятнадцать, после чего девушка поднимается на ноги, слегка пошатываясь. Хана тянет его к туалетам за руку, пьяно посмеиваясь. Дазай тайно ей завидует, понимая, что ему самому от выпитого только лишь слегка весело. Никакой пьяной расслабленности, только режущая от спиртного легкая боль в желудке. Они долго целуются в дальней кабинке, на удивление, достаточно чистого туалета. В помещении всего одна слабая лампочка на несколько квадратных метров комнаты. Он даже ее лицо едва ли видит. Виски смешивается с привкусом водки и вермута на языке. Осаму не любит целоваться. Шатен отрывается от девушки, заводя руки за стройную спину, чтобы нащупать молнию на платье, как его больно дергают за волосы наверх, толкаясь языком прямо в сжатые до побеления губы. Дазай не любит самодеятельность. Аккуратно заправив волосы ей за ухо, все же отстраняет Хану от себя, чтобы та, не без давления на плечи бинтованными ладонями, опустилась коленями на пол. Дазай закидывает голову назад и прикрывает веки, когда девушка пытается грациозно расстегнуть ему молнию на брюках зубами, что, к сожалению, получается очень медленно и слюняво. Их несостоявшееся туалетное рандеву кончается очень быстро, стоит ей запустить маленькую ладонь Осаму в белье. Он открывает глаза, возвращая себя в реальность, когда понимает, что ничего больше не происходит, а руку из трусов и вовсе вытащили. Хана умилительно склонилась над унитазом, даже не удосужившись убрать в хвост волосы. Тошнит ее так, будто до этого она съела по меньшей мере килограмм десять чего-то красного, хотя скорее выпила. Дазай тихо вздыхает, застегивая ширинку обратно. Печально, но уходить надо как можно быстрее, а то придется тащить девушку до дома. Он платит за двоих и, выплывая из бара, думает, что вечер окончательно и бесповоротно испорчен. Смешно только, что Хана блеванула от его члена. Не от литра алкоголя, нет конечно. Осаму решает прогуляться до квартиры по каким-то переулкам, чтобы проветриться и не ложиться спать все еще пьяным. Хотя похмелья все равно не избежать. Он курит, осматривая обступающие его со всех сторон коробки жилых домов. Идет медленно, поеживаясь от холода. Его, наверное, всегда напрягали слишком энергичные, вечно куда-то бегущие жители мегаполиса. Поэтому Дазай даже не обращает внимания на пронесшегося мимо него с какой-то нереальной для человека скоростью парня. Он бредет куда-то вперед по переулкам еще несколько долгих минут, когда слышит глухой вскрик, приглушенный звук удара и на контрасте весьма громкий хрипловатый голос из прошлого. Первым делом рука даже несколько машинально спускается к ремню, чтобы выудить ставший уже в мафии привычным семнадцатый глок, от которого где-то в недрах квартиры Чуи Накахары валяется глушитель. Но, лишь поняв, что оружия при нем, за исключением запрятанных в бинтах на запястьях пары отмычек, никакого, Дазай, чертыхнувшись, идет вперед быстрым и бесшумным шагом, радуясь, что практически всю его высокую фигуру закрывают стены кирпичного жилого дома. Он идет на голос Накахары, отражающийся эхом от стен, когда видит слева от себя некое яростно кого-то избивающие рыжее пятно. Прячется за расположенный в четырех метрах от бывшего напарника доверху заполненный пакетами зеленый мусорный бак и весь обращается во внимание. Осаму определенно стоит отдать должное своему зрению. Не услышать Чую сложно, а видит он его даже с такого расстояния более, чем прекрасно. Чуя выглядит так же, как и четыре года назад. Кажется, разве что, более уставшим. Дазай завороженно смотрит, как тот бьет того самого пробежавшего мимо Осаму несколькими минутами ранее парня. Лицо жертвы уже больше напоминает кровавое месиво, когда Чуя останавливается, позволяя брюнету сползти по стене на землю. Движения Накахары сильные, точные, выверенные до миллиметра. И Дазай восхищается им. В нем столько энергии, столько стремления к чему-то. Чуя всегда напоминает Осаму о том, чего он лишен каждый чертов день его жизни. Воспоминания кинолентой проносятся перед глазами, и его настолько захлестывает волной ностальгии, что приходится опереться плечом о грязный бак. Становится, действительно, тошно от себя. Дазай помнит каждую привычку бывшего напарника вплоть до мелочей. Сейчас он схватит парня за ворот лонгслива, заедет тому кулаком по печени и заставит говорить. А, если не получится, просто запинает ногами до смерти. Но, в тоже момент, Чуя вразрез всем его шаблонам наступает подсвеченной алым сиянием ногой на солнечное сплетение того самого парня. — Или ты прямо сейчас скажешь мне какого черта товар остался в Китае, или я просто раздавлю тебя, — Чуя все же притягивает жертву ближе к себе и говорит это, склонившись, практически в ухо парню. — Бинисинь уничтожит вас, так и передай Огаю, — хрипит он, после чего слышится хруст, а у парня в зубах мелькает капсулы с бесцветным содержимым. Чуя кидается к нему, чтобы вытащить таблетку цианида изо рта, но не успевает. Он хватает его за подбородок, случайно рвет штанину о воткнутый в стену штырь аварийной лестницы, стараясь сделать хоть что-то. Парень обмякает прямо на глазах. Накахара пялится на безжизненное тело в собственных руках, после чего просто оседает рядом с ним, все еще хватаясь за чужую голову. Жертва уже больше не дергается, уставившись стеклянными глазами в небо. Чуя их закрывает. Осаму прекрасно помнит, что бывшему напарнику всегда было тяжело смотреть, как обрывается чья-то жизнь. Накахара аккуратно опускает тело на землю, утыкаясь головой в собственные колени. Он сидит так несколько минут, абсолютно без движения, видно только, как плечи вздрагивают от прерывистого дыхания. Они оба будто дышат в унисон, когда к Дазаю приходит осознание, что их больше не двое, органы чувств орут об этом. Оборачиваясь, он видит замершего у стены в паре метров от мусорного бака Акутагава Рюноске. Тот хмуро смотрит на него, засунув бледные кисти в карманы черного плаща. Осаму лучезарно улыбается протеже, поднимаясь с колен. Деловито отряхивает собственную одежду, посматривая из-под опущенных век на Акутагаву. Тот слегка повзрослел. — Ни слова Чуе, — говорит он, равняясь с Рюноске. Последнее, что остается в память об этом странном вечере — закуривший в той самой подворотне Накахара. Мафиози стоит к нему боком и, прикрыв веки, выпускает струю дыма, когда Дазай неотрывно следит за его скованными от напряжения движениями. Детективу думается, что бывший напарник, определенно, его не заметит, если он свалит к себе прямо сейчас, но будто бы в насмешку над своим планом тело отказывается двигаться, а навязчивые мысли выяснить, как Чуя будет разбираться со своими проблемами никуда также, как и Осаму, не исчезают. Накахара вскидывая голову, устремляет кобальтовый взор, стоит Дазаю сдвинуться с места, незамысловатым кивком головы прощаясь с одним из Акутагав. Он уголками улыбается мафиози и, шаркнув оксфордами по асфальту, растворяется в ярких огнях полуночной Йокогамы.