Вешние воды

О необъятный океан вселенной! Какая не горит в ночи звезда? Какой цветок не льет благоуханья? Когда в моих мечтах и размышлениях не отдавались волн твоих раскаты, родной, великий, вечный океан?.. Они едут за кортежем Мори уже около получаса, когда Чуя, теряя всякое терпение начинает нервно ерзать на пассажирском сидении. За руль, не думая, еще около аэропорта садится Дазай — Накахара не сможет держать себя в руках, если произойдет что-то из рук вон, да и петлять им приходится, делая чуть ли не трехминутные крюки, чтобы не сойти за «хвост». Благо, что кортеж и из Африки видно, Огай, очевидно, хотел впечатлить китайскую криминальную королеву. Осаму ее персона, безусловно, волнует, но куда больше нервирует чужое копошение справа от себя и принцесса Поднебесной. По его собственным размышлениям, встретиться им получится не очень-то и скоро, но с этими китайскими тварями все принимает весьма неожиданный поворот. Чуя будто бы вторя его мыслям, тяжело вздыхает и Осаму думается, что он несправедлив по отношению к нему. По правде говоря, он думает об этом уже около недели, но Осаму чертовски тяжело переступить через себя и прекратить всю эту глупую клоунаду, прощая напарнику его же человечность и неуместные чувства. Хочется показать мафиози, что он такое, чтобы Накахара перестал считать его человеком, тем шестнадцатилетним мальчишкой, которого он когда-то знал, думал, что знал. Осаму не знает, что это за ком в горле, встающий при мысли о потере такого временного пласта собственной биографии, как Чуя, но вместе с тем кажется, будто так, действительно, лучше. Им обоим лучше. Будто бы так правильнее. Правильнее будет, если Накахара поймет. Но эгоистичная натура пресекает всякие попытки его от себя отвязать. Осаму, можно сказать, запутался — ему так чуждо все это, что не находится даже одного единственно верного варианта, как эту ситуацию можно разрешить безболезненно для всех и… — Что мне делать, если они не в штаб едут? — Чуя прерывает мысленный поток вынужденного соседа по служебному автомобилю, когда в очередной раз дергается в кресле и начинает таращиться невозможно обреченным взглядом куда-то ему в нескрытую бинтами и рубашкой ключицу. Они стоят на светофоре, и у Дазая нет ни единой возможности оправдать свое нежелание смотреть напарнику в глаза преувеличенной увлеченностью дорогой. Остается только поднять взгляд и смотреть тому прямо в глаза. Осаму смотрит и не знает, что говорить. Что ему делать? Эпитафию писать, наверное. — Если он эту шалаву скрывает это все, да? Зачем? — Чуя, я… — прокашливается. — я не знаю, у Огая масса вариантов так поступить и, в конечном итоге, я бы сделал также. — Но зачем? — На одних вас с Озаки уходит свыше миллиона йен в месяц, а его правительство прижимает со всем этим китайским наркобизнесом, сам подумай. — Ты думаешь все банально из-за денег? — Да нихера Дазай не думает. Непонятно вообще зачем мафию переформировывать сейчас, непонятно, чьи эсеры стабильно раз в две недели поступают под их командование. Что Китай такого обещает, раз Мори решился на ликвидацию членов «семьи»? Осаму не такого ожидал, когда тащил его с собой просто, чтобы потаращиться на богатую китайскую старуху. — Я не знаю. — Дазай с ответом медлит. — Нам возят оружие из Тайваня уже полгода. — Накахара произносит «нам» слегка тише всей остальной фразы. — Это имеет значение? — Сейчас, видимо, да. Осаму на это молчит. Чуя отворачивается к окну, недовольно выдыхая. Начинает хлопать по всевозможным карман в поисках любимых сигарет, злобно игнорируя чужой, все еще направленный на его собственные неаккуратно завязанные в хвост на затылке волосы, взгляд. Но вопросов больше не задает. Будто бы его, Осаму, самого ничуть это вечное «не знаю» из собственных уст не заколебало. Спустя еще час, благо, что им не посчастливилось попасть в часы, когда офисный планктон выплывает по домам, они оказываются около небольшого серого типичного для Японии двухэтажного здания близ станции Коясу. Домик выглядит еще более невзрачно когда около него из черного, чуть ли не президентского, лимузина «Ауруса» выходит Мори Огай, подавая руку кому-то — Осаму из-за железной решетки, за которой им пришлось припарковаться, дабы не быть замеченными, плохо видно. Чуя рядом отстегивает ремень безопасности, громко вдыхая воздух. Дазаю его нервозность понятна, но все же чужда. Саму Биньсинь не видно, лишь каблуки начищенных лаковых туфель на низком тонком каблуке. — Это пиздец, — Накахара выдыхает сигаретный дым, когда говорит и в машине чуть ли не в ту же минуту начинает нести табаком и чужой мерзкой нервозностью, Детектив, однако, не успевает уловить момент, когда он завозившись на сидении, закуривает прямо в не до конца открытое окно Лексуса, только кивает и ловит взглядом черный доверху залитый лаком затылок. У Биньсинь осанка Озаки, Осаму на эту мысль остается только усмехнуться, будто одинаковые люди. Мафии чертовски повезло, что Кое все еще заинтересована в работе организации. У женщины черные, судя по всему, длинные волосы, на вид не больше сорока пяти лет, а из-под глухого черного платья-миди выглядывают края, кажется, красной, плохо распознаваемой с такого расстояния татуировки. Всей делегации требуется около пяти минут, чтобы разбрестись по территории закрытого участка, когда Дазай резко дергаясь, отстегивая нейлоновый ремень. Он задевает бедро Чуи своим костлявым локтем. Накахару его закидоны и неожиданные порывы заебали уже в край. На улице свежо после дождя и приятно пахнет, но Осаму это интересует куда меньше, чем здоровый, кажется, слегка меньше его собственной головы, какой-то профессиональный бинокль. Он правда выглядит самым настоящим кретином, когда облокачивает на корпус автомобиля поясницей, пытаясь что-то высмотреть в небольших дешевых пластиковых окнах напротив. Чуя, невесело усмехнувшись, устраивается рядом. Хочется стоять с ним сейчас не здесь, а где-нибудь на обрыве близ побережья юго-востока Франции. Рядом с Осаму Накахара ощущает себя спокойнее, будто бы вернулся в подростковый возраст. Не то, чтобы он у него был таким уж прекрасным, но подобные временные рамки практически всегда воспринимаются как нечто особенное. Не то, что унылые двадцать два. Ему в глубине сознания, действительно, нравится мысль, что он опять может на кого-то положиться, более того, он может доверить кому-то свою жизнь. Но вместе с тем навязчиво крутятся на периферии мысли о всех предательствах, сейчас и в прошлом. Накатывает липкий страх от будущих перспектив. Сложно думать в позитивном ключе, когда осознаешь полную нестабильность собственного положения в такой организации, как Портовая мафия. Чуя Накахара от чересчур заниженной самооценки не страдал, но Мори уничтожит и его, если это понадобится. — Не видно нихера, — Дазай разочаровано опускает бинокль, складывая предплечья рук на груди, — я ни разу не был в этом доме, это корпоративная квартира или что? — Это место не в юрисдикции мафии, насколько я знаю, — Накахара выуживает из кармана резной серебряный портсигар. — понятия не имею, что это за хуйня. — закуривает. — Получается, что у Мори свидание, — Осаму легко улыбнувшись, закидывает голову слегка наверх и таращится каким-то нечитаемым взглядом в небо, будто все сейчас не так отвратительно, как Чуе представляется. — поехали отсюда.

***

До центра города ведет уже Чуя. Его слегка потряхивает от всех событий за этот месяц, вылившихся во встречу босса Портовой мафии на секретной, нерегламентированной мафией территории с виновником изрядно просевшего за это время валютного и наркотического трафика. Это сродни предательству. — Давай выпьем? — Осаму преремистился на задние сидения автомобиля, аргументируя собственной недоверчивостью по отношению к Накахаре, как водителю. И плевать, что у него самого стаж вождения с натяжкой даже трехлетним не считается. — Я за рулем, — Чуя звучит хрипловато, немного даже глухо, но уже куда более уравновешенно. Дазай ловит себя на мыслях о вновь разыгравшимся чувстве ностальгии, когда мог назвать даже не до конца сломавшийся голос напарника сексуальным. Ему думалось, что Чуя отлично звучал бы в постели. Этими своими домыслами он, впрочем, всегда с мафиози стремился поделиться. Фантомная боль начинает ныть под ребрами от уже давно исчезнувшего синяка семилетней давности, а на губах расцветает легкая, можно даже сказать, искренняя улыбка. — Да у тебя дома запасов лет на десять вперед хватит, еще не хватало тебя в бар тащить. На самом деле, Дазай Осаму ощущал себя одной из самых инклюзивных персон в этой небольшой японской мафиозной вселенной. Особенно, когда ощущал невероятную концентрацию отсутствия эмоций и сосущее ощущение под ребрами. Когда тратил весь день на то, чтобы заставить себя встаь с кровати, ну, честно признаться, иногда пола, когда желание выпить или накуриться превращалось в жизненную необходимость и вопрос вставал уже в не градусе выпитого алкоголя, а в блаженной пустоте в черепной коробке. Когда от внезапно возникнувшего откровения из собственных уст тряслись руки, а речь становилась глуповато несвязной аналогично ужимкам и полуулыбке. Наверное, нужно добавить, что, еще, когда цеплялся за одну единственную строчку в песне, доносящийся из приоткрытого окна серого седана на светофоре, и прокручивал часами собственную жизненную историю часами уже дома. Когда любое расстояние в мыслях превращалось в фантастически далекий маршрут и, наконец, когда каждый человек превращался в угрозу. На все случаи жизни были таблетки, вырывающие из реальности тупорылые сериалы и другие монотонные занятия, не требующие концентрации и дополнительных стимуляторов извне. Бывало, конечно, что бесили люди, насаждающие ему утопишь горе в работе, будто это работает для тех у кого возникает тремор от мыслей об обязательствах. Но стоит заметить, что в этот раз сработало и предстоящая им с Чуей долгая, уж Осаму постарается, чтобы это было именно так, работа казалась таким желанным приключением. Даже, если после этого вся его жизнь примет неожиданный и не самый приятный вид, Дазая совершенно не интересовали все тысячи строчек в песнях Криса Исака, теперь, пожалуй, только ревущая бас-гитара Криста Новоселича. Голос Накахары звучит где-то далеко в другой комнате, когда в голове уже начинает плыть от оставленного на прикроватной тумбочке около хозяйской постели стакане с виски. Он курит прямо развалившись на этой роскошной дорогущей кровати, совершенной не позаботившись о какой-то там пепельнице и технике безопасности. Жизнь кажется чертовски правильной, подобно состоянию опьянения. И плевать, если честно, что еще пару часов назад задница затекала на водительском сидении, а перед глазами стояла чужая китайская шевелюра. — Что ты делаешь? — Чуя громкий, а еще расплывается перед глазами в неярком свете ночника. Когда уже успело так стемнеть? Он пил вино и курил, очевидно, на балконе, потому что пахло от него именно так — вином, свежим воздухом и табаком, это ощущается особенно сильно, когда он не совсем аккуратно валиться на кровать рядом и замирает, вытаращившись на потолок. — Зачем ты столько выкурил, от тебя несет? — Осаму ноет, туша сигарету где-то за пределами кровати, его не сильно этот вопрос интересует, дай бог, чтобы это сейчас была оставленная ранее какая-то детективная книга в твердой обложке. — Я не считал, на себя посмотри, — он поворачивает к Осаму голову и рыжие пряди волос безбожно путаются, забиваясь под подушку. Выглядит растерянным и неуместным в своей теперь уже мятой хлопковой идеально белой рубашке и с (я не знаю возможно ли это) мятым босфорского зеленого цвета галстуком. — ты по жизни воняешь, даже без сигарет. — Воняю, что, правда? — Вопрос эхом отдается в голове и звучит абсолютно искренне, так, по крайне мере, кажется Дазаю, когда он поворачивается лицом к Чуе, пытаясь найти в беловато-бежевом пятне лица глаза. — Да, — Чуя приближается к нему буквально на пару миллиметров, пока елозит по подушке своей тупорылой башкой в попытке кивнуть. — спиртом, сигаретами дешевыми и чем-то вроде, не знаю, дай подумать, —, усмехается, — чем-то вроде бедности. — Ты слишком связно говоришь для пьяного, выпей еще, — Осаму остается только закатить глаза, сил нет сегодня больше с ним пререкаться. — Я просто не такой тупой как ты, — однако совету следует и, впрочем, не слишком аккуратно поднимаясь кровати, возвращается через минуту с какой-то там доисторической винной реликвией. — ты будешь? И они пьют прямо из бутылки по очереди. Молчат, но это не вызывает какой-то неловкости и раздражение, напротив, напоминает что-то более интимное, чем разговоры. Вроде пьянки хороших старых друзей. Да, они сейчас, действительно, почти друзья. — Ты адвокат дьявола. — Накахара говорит это и не ждет ответа. — Что? — Ну, я проходил какой-то психологический тест и там был такой результат. Подумал, что это прямо ты. — То есть ты думаешь обо мне, когда проходишь тесты? — Это странно? — Ну, если среди прочих исполнителей ты всегда выбираешь Элтона Джона то, да, это странно. — Блять, да почему ты всегда такая тварь, — мафиози снова сокращает расстояние, чтобы врезать босой ступней Осаму по колену, а затем бессмысленно таращиться тому куда-то в ребро, скрытое тканью одежды. — ты ведь сам не хочешь говорить об этом, я и сам не хочу теперь, — звучит теперь уже пьяно и совершенно не уверенно. И детективу ничего не сотрется, как снова повернуться к собеседнику лицом и попытаться вникать в суть, казалось бы, бессмысленного разговора. В самом начале своей совместной деятельности они, по наставлению Мори, действительно, пытались наладить отношения и попытаться вести себя нормально, или пытался только Чуя, но теперь, когда у них ничего не вышло, во всех эти разговорах нет никакого смысла, кто бы, что ни говорил. — А ты хотел когда-то? — Наверное, просто странно, что ты все знаешь и ничего не делаешь. — Что я знаю? — Не смешно, — снова замолкает, а кончики волнистых рыжих волос на щеке Осаму начинают вызвать странные мысли в пьяной черепной коробке. — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Чуя реагирует совершенно не так, как Осаму себе представлял за секунду до того, как это сказать, и с, действительно, сверхчеловеческой скоростью вскакивает с кровати, зачиная пятиться спиной к двери. Вопрос вроде бы располагающий обстановке, но Накахара таращится так, будто он предложил вызвать Арахабаки и сыграть с ним в правду или действие. Осаму Дазай даже сквозь вит павшую в глазах пелену видит как роются мысли в чужой голове и это внезапно становится настолько забавным, что он, не считая нужным себя сдерживать, смеется в голос. Искренне и, наверное, даже заразительно. Чуя замирает, не зная как себя вести дальше и это смешит еще больше. Наверное, это должно его задеть, но Осаму так невероятно поебать сейчас, что он готов смеяться без перерыва еще минут пятнадцать, не меньше. Ему хорошо и плохо одновременно и Осаму вроде понимает, что обижает мафиози сейчас и ведет себя как последняя мразь, но сейчас хочется вести себя именно подобным образом. Дазая буквально потряхивает от желания высказать все, что приходит на ум и сделать то, что на утро заставит их обоих устроить поножовщину. А может до утра он и не доживет, это будет праздником, ну правда. — А почему ты убегаешь? — кричит так, чтобы сваливший от него подальше в другую комнату Чуя обязательно услышал. — Ты не ответил. Накахару он находит с вездесущим парламентом между, впрочем, не такими как него самого длинными, но все же аккуратными пальцами правой руки и на крошечном не застекленном балконе, подпирающим тощими бедрами бетонные балки. Это выглядит почти как кадр из американского фильма, особенно в желтоватом свете уличных фонарей. Он выглядит лохматым и очень несчастным, когда затягивается, кинувшись, чтобы закрыть дверь, но Дазай успевает всунуть колено в дверной проем. И Чуе ничего не стоит разъебать ему эту ногу, просто приложив немного больше усилий, чтобы захлопнуть дверь, но он просто замирает, бегая глазами по лицу напарника. — Да ты ебанутый, — отходит от балконной двери, возвращаясь на прежнее место и отворачивается в сторону улицы. Но повернуться обратно становится необходимым, когда через несколько секунд могильной тишины его бедер, обтянутых плотной тканью офисных брюк, касаются чужие, даже через одежду, пальцы. И лицо Дазая слишком, чересчур уж, близко. Осаму кажется будто Чуя этого ждет, будто блеск в глазах не от выпитого ранее вина. — Что еще расскажешь, — шепчет в красное от поднимающегося градуса раздражения ухо, — как твой день? — Отвратительно, — снова затягивается, пытаясь не особенно-то сильно сопротивляться. Потому что боится свалиться с балкона, если будет слишком активно отбиваться, или просто не хочет ничего делать, скрывая томительное ожидание под излишней аккуратностью? В любом случае, Дазаю ничего не остается кроме как переместить руки к чужому лицу и крепко, до синяков на белой излишне тонкой коже, вцепиться в челюсть Он целует Чую аккуратно, прощупывая почву. Не то, чтобы для детектива это становится неожиданностью, ему, наверное, нужно разобраться с тем, что собственные бредовые идеи в какой-то момент в его голове превращаются в обязательные к выполнению, но Насахарю его действия немало удивляют, вероятно, поэтому он замирает, так и не выкинув уже догоревшую до фильтра сигарету. Возможно, это даже и поцелуем-то назвать нельзя, просто легкое касание, но замерший сейчас в шоковом состоянии Чуя за язык в своем рту, безусловно, оторвет ему, Осаму, голову. Поэтому детектив напирает, крепче сжимая пальцы на чужом лице и сильнее дергая на себя, чтобы тот пришел в себя. Он думает о том, что поцелуй с Накахарой Чуей ощущается не как что-то долго ожидаемое, а как-то, что должно было однажды случиться. Губы у мафиози не пример его внешней пижонской вылизанности сухие и будто бы наждачку засосал, ну честно. А еще ему думается, что никогда прежде Осаму не целовал только что курившего человека, когда Осаму сильно кусают за нижнюю губу. И это должно восприниматься как нечто обидное, но он пользуется подвернувшейся возможностью и запускает язык в рот напарника, отмечая на подкорке сознания гладкость чужой десны. Об этом он, наверное, поразмыслит завтра и еще через недельку за чашкой, он правда надеется, шанхайского капуччино. Но Чуя, наверное, спать хотела на то, что он там себе думает, пока пытается ему до гланд своим бучим языком достать и в этот же момент с силой его отталкивает, отчего уже через несколько секунд Осаму находит себя подпирающим лопатками противоположную ограждению балконную стену. Даже через ткань отлично чувствуется отнюдь на гладкое покрытие. А еще задницей биться о кафельный пол не слишком приятно. Это очень мило, что они оба завтра проснутся все в синяках. Хотя признаться честно, алкоголь боль притупляет. Накахара Чуя стремглав вылетает с балкона, и об этом Осаму Дазай тоже подумает завтра, потому что поднять себя с пола кажется неким испытанием. Он охлаждает разгоряченное тело и хочется разлечься прямо тут, но детектив все же поднимается, возвращаясь в квартиру. Плетется на кухню и внезапно до чуткого, на всяких не слишком сдержанных личностей особенно, слуха доносится хлопок входной двери. Кстати быстро он, и пяти минут не прошло, должно быть, даже пальто не взял. Ну и нахуй этого Чую, теперь вся кровать в его, Дазая, распоряжении.