Глаза-айсберги и эльфьи ушки

Не будем пить из одного стакана Ни воду мы, ни сладкое вино, Не поцелуемся мы утром рано, А ввечеру не поглядим в окно. Ты дышишь солнцем, я дышу луною, Но живы мы любовию одною.

А. Ахматова

7 июня 2001 года Погода в начале июня была прохладной. Не сказать, что это стало большой неожиданностью. Погода всегда такая непредсказуемая, немного странная и завораживающая. В холоде в начала июня правда не было ничего из перечисленного. Это было предсказуемо, совсем не странно, и ни капельки не завораживающие. Лишь доставляло легкое раздражение, заставляя запахнуть куртку чуть плотнее, прижаться к телу сидящему сбоку. Из-за этого под ребрами немного покалывало. Приятное дополнение к неприятной погоде. Алек прижался еще более плотно, чем ранее. Вжался со всей силы. Мэд опять был горячим, словно в эту секунду откинется от обжигающей температуры. Он всегда пышет огнем, что не может не привлекать, но и пугает тоже не мало. Было это его обычным состоянием, или он правда умирал от температуры, Алек так и не узнал. Мэд отвечал уклончиво и нехотя на любые вопросы о себе. Делал так мастерски и загадочно. В его стиле. При этом он был так весел и счастлив, что даже забывалось, почему люди так жалостливо смотрели на него. Когда они встретились в первый раз, то Мэд только вытаскивал свежевыпеченный бисквит. Его одежда была в россыпи муки, на руках — остатки желтка яйца, в уголке губ задержалась сахарная крошка. Черные волосы растрепаны и собраны в маленький хвостик. Тогда Алек, должно быть, подумал, что Мэд похож на нечто магическое; а мука так похожа на пыльцу. Щеки, на которые нанесли красную гуашь, растерты. Лицо блестело в сахаре. Совершенно белесые глаза, которые сверкали, как льдинки... Алек видел самую прекрасную улыбку из всех и был совершенно очарован. Прекрасный мальчик. Тогда Алек в первый раз попробовал бисквиты. Они были ужасно сладкими и приторными. Он сразу же понял, что ненавидит бисквиты и любит мальчика, что их делает. Алек съел абсолютно все кусочки, которые дал ему Мэд. Настоящее ли счастье растекалось на его щеках? Конечно, нет. Мэд никому об этом не скажет. Им не стоит этого знать. Если скажет, так будет еще грустнее и печальнее. Ветер дунул. Прохладный. Мурашки пробежались по спине. Ярко красные волосы Мэда разметались. Он дернул головой и схватил Алека за руку. — Опять, ты задумался. — Думаю о твоих волосах. Я ведь хорошо их покрасил! — он покрепче сжал руку. Очень горячую руку. Алек чувстовал, как кожа слезает, становиться липкой. — Наверное, я ведь не могу увидеть. В любом случае, раз я доверил их тебе, значит, был уверен в том, что ты сделаешь это хорошо, — глаза-айсберги блеснули в улыбке. — А вдруг я покрасил их в зелёный? — Алек наклонился к Мэду c нескрытным удовольствием в голосе. — Слава богу, что не лысым сделал. А то мне бы еще парочку болезней приплели. Даже при том, что зеленый я ненавижу, это не самый плохой вариант. Опять-таки, не лысый. — Спасибо, за совет! — Только попробуй. И в правду слава богу. Из черного выходить довольно сложно. Все это знают, и поэтому не херачут в чашку самые едкие и кислотные осветлители, и не делают это за один раз. Они сделали. Мэд сказал, что должен любым способом получить самый яркий красный. Он грыз мятные леденцы, пока Алек красил. Бросал фантики под ноги. В итоге получился и правду очень яркий. И слава богу, что Мэд не видел, как куски волос падали в раковину, когда он смывал осветитель, и слава богу, что он не почувствовал того, как аккуратно Алек тянул за прядки и отламывал волосы. Потом они очень долго отмывали белую раковину от красной краски. Посмеивались. Алеку, казалось, что они отмывают кровь с места преступления. Все эти мысли развеивались, когда он смотрел на новую прическу Мэда. А Мэд все трогал волосы. И руки красились, только вот он не видел. Ни крашенных рук, ни таких же волос. Потом собирали фантики с пола. Долго шуршали, поскальзывались пару раз. Собрали все. — Я тут кое-что хотел спросить… — без улыбки сказал Мэд, тяжело выдохнув. Только ведь светился от счастья, а уже погас. Алек почувствовал, как напрягся. В животе неприятно что-то зашевелилось. Точно, маленькие жучки начали копошиться внутри, ожидая смерти. Хорошо, если бы быстрой. — Тебе страшно? Насчет слуха… — выдавил Мэд Алек выдохнул. Он ожидал и правда чего-то серьезнее, чем вопроса про слух. — Нет. Я ведь знал, что потеряю его полностью к какому-то времени. Единственное, о чем я мог переживать, это о том, когда конкретно это случиться. Мэд вытянул тихое «о». Начал перебирать пальцами. — Почему решил спросить об это сейчас? С памятью у меня вроде неплохо, и я точно помню, что мы болтали об этом. — Да. Знаешь, я знаю, подслушивать не хорошо и все такое. Но я слышал твой разговор с врачами… Они сказали, что ты полностью потеряешь слух через полгода… Хотя до этого прогнозы были на два года. Потеря слуха прогрессирует, — нога Мэда слегка затряслась. Он все еще перебирал пальцы, делал это рвано. Кажется, его пальцы подрагивали. Иногда эти маленькие жучки в животе Алека, все-таки его не подводили. Они начали кусаться и грызться внутри. Ему даже стало немного трудно дышать. Удивительно, что слепой мальчишка может быть настолько вездесущим. Он правда не хотел говорить пока Мэду об этом. Он знал, Мэд точно расстроиться. Уже расстроился. — Да, так и есть. Это случилось чуть раньше, чем предполагали, — Алек фальшиво усмехнулся. Вытер собравшуюся слезу в уголке. — К чему такая озабоченность моим слухом? Ты слепой, я глухой. Почему ты вдруг об этом распереживался? — Это не одно и то же. Я слепой с рождения, а ты теряешь слух постепенно. Все еще можно поменять! — Мэд немного вскрикнул. Рассердился. Алек сжал руки до побелевших костяшек, процедил сквозь зубы: — Ты ведь знаешь, что нет. Хватит. Он ушел, оставив Мэда сидеть на бревне. Погода была и правда отвратительная. Ветки неприятно хрустели и покачивалась от ветра. Прохладный воздух проникал в легкие, холодя их изнутри. Все тут было таким не странным, а отвратительным и неприятным: погода, этот разговор… Прогрессирующая потеря слуха. Слепота. 21 августа 2001 Мэд держал в руках коробочку с инструментами. Руки немного подрагивали, инструменты звенели. Он уже полностью искусал губы. Хорошо, что, кровь не пошла. Привалиться к холодной стене было прекрасным решением, — она единственная кто холодил спину в такую жару; пот уже промочил всю его майку. Не то, что в июне. — Достал! — Мэд взрогнул. Алек появился неожиданно и бесшумно. — Ну? Хоть красивые? — мечтательно вдохнул Мэд. Алек цокнул, и звякнул. Не он. Украшения. — Да, такие как хотел. Хорошо, что друзья хорошие, — Алек взял Мэда под руку, потащив. Мэд все еще дрожал. Если бы он упал, Алек, наверное, поволок бы его по земле — настолько сегодня он был полон сил. Коробочку выхватили, в руках стало настолько пусто, что даже некомфортно, Мэд переплел пальцы держа их у живота. Алек открыл коробочку вынул пару игл, спирт, маркер, зеркальце. Украшения положил рядом на стол. Стал протирать спиртом иглу, и только что полопанные всеми украшения тоже протер. Алек был настроен серьезно. Серьезнее, чем когда-либо. Когда он еще успеет проколоть себе уши, если не сейчас. Он принял это решение так же неожиданно, как Мэд, когда захотел покрасить волосы. И бравада. Бояться больше нечего. Что может быть хуже, чем его уже ждёт. Жизнь будет слишком скучна, не делая никаких тупостей, ошибок, или не рискуя. Но Алек бы не решился, если бы рядом не было Мэда. — А они черные или серебряные? — вдруг спросил Мэд, крутя в руках маркер. — Два черных и одно серебрённое, — Ухмыльнулся Алек, сразу же ухнув, резко дёрнувшись, роняя иглы — Че-е-ерт… и правда острые. Мэд тоже дернулся, быстро нащупал спирт. Руку Алека тоже быстро нашел, притянул к себе и аккуратно промакнул место укола. Прижимал ближе к груди, не давая вырваться. В воздухе запахло спиртом. Нос начало щипать. Это был ненавистный запах Алека. А вот Мэду он даже нравился. У Мэда странные вкусы. В бисквитах, например. — Может, сам колоть не будешь? — осторожно уточнил Мэд. — А ты тогда тут на что? — Алек снова блеснул улыбкой, пихая другой рукой Мэда под бок, — Все нормально будет. Не беспокойся, — От таких успокоений правда спокойнее не становилось, а только тревожнее. Руки снова затряслись, Мэд чуть ли не начал делать дыхательные упражнения. Рука Алека сжала его руки, а потом и вовсе притянули к себе за объятиями. Нос Мэда тюкунлся об плечо Алека. — Хочешь я позову кого-нибудь другого? Мэд нахмурил брови. Прижался лбом к плечу Алека, глубоко вдохнул, выдохнул. Отстранился, беря в руки спирт и снова начиная протирать иглы. — Без других справимся! Ты мне сам волосы красил, — насупившись проговорил Мэд. Алек рассмеялся. Взял в руки маркер и маленькое зеркальце, начал намечать. — Тебе всего надо аккуратно протолкнуть иглу, ты ведь знаешь, я сам не смогу. Не могу смотреть на это. Я буду помогать, чтобы ты правильно проткнул, но, когда будешь протыкать, буду закрывать глаза. Прокол тоже помогу надеть. Хорошо? — Хорошо, — Мэд закивал головой, крепко сжимая иглу в руке. Алек наметил три точки маркером. Три с одной стороны, три с другой. Постарался сделать это как можно равномернее, с одним то лишь только зеркальцем в руке. Мэд подошёл ближе, щупая ухо, приставляя иглу, Алек помогал пальцами найти правильный угол. Когда они все «настроили» Алек вдохнул, убрая пальцы от уха. Мэд не двигался. Даже не дышал. В воздухе появилась горчинка страха теперь уже и от Алека. Но Мэд все-таки успокоил дрожь в руках. — Насчет три быстро протыкаешь. Украшение держи поближе. — Вообще правильнее называть это пирсингом. — Протыкай, а не умничай, Мэ-э-эд! — завыл Алек. Мэд и проткнул. Не дожидаясь счета. Просто взял и проткнул. По пальцам потекла горячая жидкость — кровь, Алек от неожиданности вскрикнул, но не дернулся. Мэд вытащил иглу, взял спирт протер место прокола, настолько тщательно насколько это мог сделать слепой. Вдевая пирсинг в дырочку в хряще. Он чувствовал, как ухо стало отвратительно горячим, от этого стало немного страшно. Предпочёл не обращать внимание пока полностью не закончит. Через пару секунд он все-таки справился с шариком на конце пирсинга. — Из тебя получится неплохой мастер… — болезненно протянул Алек, ерзая на стуле. — Заткнись. Еще два. Алек снова помогал настроить иглу под правильный угол. Делал это через маленькое одолженное зеркальце. Надеясь на то, что, когда они будут его возвращать, оно не будет в крови. Алек сам начал трястись, а вот Мэд уже, кажется, приноровился. Мэд протирал кровавые иглы. Они использовали все, что были. Ему все еще не верилось, что он только что проколол Алеку ухо, аж целых три раза. Не без помощи, конечно, однако проколол же. Алек вертел зеркальце в руках, рассматривая проколы и украшения. Мэд сам не ведал в каком конкретно порядке надевал пирсинг. Поэтому он даже представить не мог, что получилось. И в каком порядке. А самое главное, туда ли он проткнул, не повредил ли хрящи, и еще столько же неотвеченных вопросов. Алек видел, что хрящи были немного распухшими, не критично. Проколы Мэд сделал и в правду хорошо. Первый немного отошел от точки маркера. Совсем чуть-чуть, даже не заметно. Алек и сам понимал, что слепой Мэд сделал проколы почти ровно. Нежели некоторые видящие мастера. От этого еще больше хотелось расцеловать Мэда в его краснючие щечки, марципановый носик, и блестящие глазки. — Я заслуживаю похвалу? — немного смущенно пролепетал Мэд. — Что ты хочешь? — мягко спросил Алек. — Маленький поцелуй, и какую-нибудь книжку перед сном. Пару глав, — горячо выдохнул он. Алек подскочил со стула, прижимая Мэда к себе. Сразу стало так тепло. Сердце затрепетало. Мэд не стал дожидаться, когда Алек решиться, поэтому сам его поцеловал. Губы Алека как всегда холодные. Такой приятный контраст. Алек лезет руками под майку греть свои прохладнее руки об теплые ребра Мэда. Слизывает с губ Мэда что-то сладкое. Мэд таскал с кухни сахар, ел его почти все время. Алек бы не удивился если бы даже сейчас в карманах штанов нашел пару кусочков. — Одна похвала сделана. Его прекрасный мальчик улыбнулся на эти слова. 18 октября 2001 Алек чувствовал, как сердце билось в груди. В ушах немного звенело. Не сильно, терпимо. Он долго спал. Вокруг жизнь исчезла. Только звон и шум в ушах, биение сердца, и трепетные воспоминая, что царапали подкорку. Так тихо было только тогда, когда он остался один в лопоухих наушниках, через которые даже громкие голоса разобрать было сложно. Перед глазами только звезды. Пальцы трогают уши, в них не оказывается наушников вкладышей. Он резко вскакивает. Сердце заходиться. Алек понял, что ничего не слышит. Совершенно ничего. Ни ветра. Ни дождя. Ни голосов. Ни звуков. Ничего. Жизнь вокруг него не прекращалась ни на секунду, но он больше ничего не слышал. В голове шумело. И это единственное что он мог различить. Сначала, как и положено, он испугался. Это быстро прошло. Звезды все еще были перед глазами. Конечно, он представлял эту чутка по-иному. Смешно. Никто не стал был вешать ему указатель или что-то подобное. «Так, Алек, сейчас ты полностью потеряешь слух. Приготовься.» Проснуться и больше ничего не услышать был сам безболезненный из всех способов. Если бы это стало происходить пока он был в сознании, то он испугался бы намного сильнее. Это страшнее, чем просто проснуться и ничего не услышать. Теперь осталось только дойти до врачей и сообщить им об этом. Самое простое, что можно было бы сделать. А потом он расскажет Мэду. Мэд уже почти выучил язык жестов. Прекрасный мальчик. «Врачи снова оказались неправы. Полная потеря слуха произошла через четыре месяца и одиннадцать дней, 19 недель, 133 дня, 3192 часа.» Эта дата была обведена красным карандашом. Он отсчитывал ее с того самого их разговора. Того часа. Переписывал дату каждый новый час. Цифры наезжали друг на друга, были рваными, трясущимися. Почерк Мэда с легкость можно было узнать. Блокнот был самым ценным, что было у Мэда. Он записывал туда абсолютно все, обо всех, обо всем. Всегда прятал его в самые потайные уголки комнаты, чтобы никто никогда не нашел. Может только тогда, когда тут делали бы ремонт, убрали бы всю мебель, отодрали обои, сняли половицы. Только тогда бы они нашли этот блокнот. Но сейчас он лежал открытым на прикроватном столике. Это было странно и совершенно не похоже на Мэда. Алек сорвался с ног и бежал так быстро, как только мог. На сколько хватали его легкие. Он не бегун. Уж точно нет. Легкие болезненно саднило, как от осколков стекла. Под ребром закололо. В голове мысли роились, как пчелы, и они ужасно больно жалили его возбужденное подсознание. Были эти мысли его или их подселил страх? В мыслях было только одно: Нет. Он не мог. Кто-то рассказал ему. Кто-то сделал это раньше, чем сам Алек. 25 Июля 2001 — …понимаешь? Я ведь останусь совсем один, если ты оглохнешь, — разрыдался Мэд. Слезы лились из глаз айсбергов как горные бурные ручьи, он всхлипывал, зарвался носом в шарф. Шарф в июле не был уж и таким странным. Он связан из разных нитей. Опять Мэд был похож на магическое животное. Марципановый носик покраснел от трения. Алек не мог пошевелиться. Его тело сковало. Пальцы не слушались, а ноги еле двигались. Мэд был похож на прекрасного ангела. Всегда. Но сейчас, когда из его глаз текли слезы, марципановый носик покраснел, а щеки стали розоватыми, он словно был совершенно магическим. Алек свалился на колени перед Мэдом, прижал его руку к своей щеке. И, кажется, сам заплакал. Рука снова жглась. Опять ужасно горячая. Он уткнулся носом в его колени. — Не если. А когда, — тихо исправил Алек, проговаривая слова в угловатые коленки. Мэд зарыдал сильнее. Завыл. Склонился к волосам Алека ближе, провел рукой по мягким прядкам. — Пожалуйста… Не бросай меня… Я не выдержу, — заскулил Мэд. — Знаешь ведь, не брошу, — успокаивающе промурлыкал Алек. Хоть и сам не был уверен в достоверности этих слов. Алек поднял голову с колен. Посмотрел в прекрасные глаза-айсберги. Мэд взглянул на него из-под мокрых ресниц. Придвинулся ближе к лицу. Горячие дыхание обдало губы. Алек вжался в пухлые губы Мэда. Поцелуй был ужасно соленым от слез, и горьким от любви. Соленнее, чем море, и горьчее, чем лекарсво. Мэд свободной рукой провел по шее вверх, тронул уши Алека. Остановился на них. Стал очерчивать хрящики, надавливал на мочку. Считал проколы: один, второй, третий. Всего три. Они отстранились. — Ты знал, что у тебя заострённые уши? Прямо как у эльфа. Эльфьи ушкки, — посмеялся Мэд. Алек улыбнулся, трогая хрящики и проверяя. Уши были горячие. — И вправду… 18 октября 2001 года Алек аккуратно поднимался по грязным ступенькам. Сквозь бетон начала прорастать зелень. Он увидел Мэда. Тот плакал и, кажется, очень громко кричал. Он слышал его. Одна из хороших новостей врачей, о которых хотел рассказать Алек, это то, что он еще мог слышать очень громкие звуки. Да, он оглох. Однако, врачи сказали, что если он не родился полностью глухим, то и полностью оглохнуть нельзя. Но, что бы он что-то услышал, ему надо было буквально кричать на ухо. Ведь проценты слышимости были 10 — 5%. Но Алек ужасно обрадовался тому, что оглох не полностью. Он был так счастлив, а сейчас он словно разрывается на кусочки от вида Мэда. Мэд выпускает из себя, не то писк, не то рёв. А потом, кажется, замечает Алека. Стены трещат. Все трещит. Расходится по швам, словно когда-то было вместе. Когда-то было единым целым, но теперь швы разрываются, давая понять, что оно и никогда и не было единым. Что ткань всегда была разной, что ее сшивали вместе, но она была из разных лоскутков. Теперь это становилось ясным. Щеки Мэда были пунцовыми. Самыми яркими, и такими горячими. Огонь внутри них рвался наружу. Огонь мог спалить все. Крашеные волосы блестели на солнце. Невероятно красиво. Только если бы он видел. Алек ведь сам красил их когда-то. Аккуратно прокрашивая каждую прядку. Он подходит ближе, достаточно близко, чтобы обжечься и недостаточно, чтобы ухватиться. Ещё шаг и он может разобрать урчанье. Урчанье переходящий на писк, такой страшный, что хочется отшатнуться. Он стоит. Глаза-айсберги растекаются. и жмурятся от солнца. Ветер холодит кожу. Мэд шарит рукой в воздухе и тыкается ему в живот. Снова урчит. Громко. Глаза снова плавятся. — …обещал, что не бросишь! Доноситься эхом. Эхо настолько громкое, что хочется закрыть уши руками. Он такого не делает. Эхо громкое от боли слов, а не от звука. От этого тошнит. Он берет руку. Ужасно горячую руку. Из нее рвался огонь, и она жгла; заставляла холодную кожу краснеть, и вовсе плавится. Мэд проводит рукой по скуле, ведя вниз к губам, останавливает горячие пальцы на них. Прижимает сильно. Размыкает губы и шевелит языком. Говорит. Алек его не слышит. Слишком тихо. Алек тоже открывает рот, чтобы сказать о слухе. Мэд не дает ему проговорить ни звука. Глаза-айсберги снова текут. Снова из горла напротив раздаётся урчанье. Руку не забирают. Горячие пальцы проводят по губам Алека. Мажут в сторону ушей и аккуратно обводят мочку, хрящики. Трогают проколы. Один. Второй. Третий. Возвращаются к губам, проводят по ним и остывают. Айберги не текут. А, значит, потепление закончилось и огонь больше не сияет. Теплые пальцы Мэда перемещаются к загривку, тянут на себя, заставляя уткнуться носом в его плечо. Гладят. До боли нежно. Шея Мэда до сих пор горит, но больше не заставляет плавится. Под щеками пламя утихает. Ненадолго. Волосы на затылке Алека нежно перебирают. И шепчут на ухо. Он чувствует, как горячие дыхание касается мочки. Мэд шепчет долго и нежно, с паузами. Глаза-айберги снова наполняются. Огонь разгорается. Алек тыкается в горячую шею. Пальцы Мэда опять обжигают. Алека отстраняют. Он дергается. Смотрит. Красные волосы воршатся на ветру, падая на горячий лоб, вспотевшую кожу. Красиво. Алек хватает Мэда за плечо и сжимает, сжимает сильно, при том нежно. Сжимает так, будто он рядом, но не говорит ни слова, будто его тут нет. Глаза-айсберги снова брызгают. Брызгают так, словно началось потепление. Внутри был самый настоящий пожар, и он скоро должен был сжечь тут все. 15 июня 2002 года Алек сжимает каменную плиту. сжимает нежно, и при том сильно. На ней значатся имя и дата смерти: 18.10.2001. Мэд Уилсон. Помним, Любим, Скорбим… Он долго смотрит. Отпускает плиту. Чувствует, как по щекам текут маленькие капельки, сжимает штанину. Алек не хочет плакать, не хотел все те разы, когда приходил сюда, и сейчас тоже не хочет. Слезы обжигают щеки. Он пытается сдержать крик внутри, до боли сжимает челюсть. Челюсть щелкает, зубы крошатся. Алек смотрит на фотографию. Парень улыбается. Он, кажется, счастлив. Так было, если не смотреть в глаза-айсберги. Полностью белые. Такие чистые. Холодные. В них была тоска. Была боль. Разочарование. Это фото было сделано после того, как они познакомились. После их злополучного знакомства. Сердце пронзает боль. Пронзает тысяча осколков. Тысяча льдинок врезается в него, проталкиваясь вглубь, засесть глубоко внутри и давить острыми краями, так сильно, чтобы разрывать плоть каждый чёртов раз. Алек сжимает слуховой аппарат. Тот начал ужасно пищать. Он тогда не сказал ни слова. Он ушел. 18 октября 2001 Мэд оттолкнул Алека, настолько сильно, насколько сейчас может его ослабевшее от истерики тело. В нем нет силы. Только боль. — Уходи! Уходи! — Мэд истерично кричит. От этого крика каждая клеточка тела пронзает боль. Алек поднимается, отряхивает себя, делает попытку приблизиться. Мэд выставляет перед собой руки. И Алек правда уходит. Он видит, что единственное, что он может сделать, это уйти. Ему так кажется. Он бьет себя в бедро, уходит. Царапает кожу ногтями. Хочет откусить язык. Они обязательно поговорят позже, когда Мэд будет готов. Мэд ведь просто хочет побыть в одиночестве. Ему больно. Алеку тоже. Ветер ютиться в пуховой куртке Алека. Он ждет Мэда на улице. У дома. Ждет, когда его мальчик придет и они поговорят. Алек, наверное, тоже будет плакать. Они сплетут руки и будут разговаривать. Не так, как раньше. Но будут. А потом будет все, как раньше. Но не через час, не через два, не через три Мэд не появляется. Алек начинает волноваться. Кусает губы. Трогает проколы. Он думает, о том, что стоит бы вернуться обратно. Мэд же не будет делать ничего глупого. Он надеется. — Пускай побудет один. Не карауль его. Ему больно, ты ведь знаешь, — показала девушка языком жестов, перевешиваясь по пояс через оконную раму. И добавила уже голосом — Сам сделал больно. Алек трепет штанину, втягивая воздух в легкие. Из кухни пахнет бисквитами. Сегодня решили приготовить их. Мэд любит этот сладковатый запах и вкус. А Алек наоборот ненавидит. Если бы Мэд был тут, они бы поели бисквитов, долго смеялись. Алек бы прочитал Мэду пару глав. В комнате бы горел дырчатый светильник, светя на лица, заставляя глаза блестеть. За окном бы притаились маленькие феи. Они бы усыпались крошками бисквита. Долго бы лежали. Но Мэда нет. Алек сам сделал ему больно. Он даже не успел ничего объяснить. Алек расскажет ему все завтра. Мэд точно обрадуется! Ведь, он сможет носить слуховой аппарат и слышать. Алек стаскивает пару бисквитов с кухни. Они поедят их завтра. Алек почитает ему завтра. Будет гладить его красные волосы и напевать колыбельную. Он ложиться спать. Даже немного репетируя, как будет радовать Мэда новостями. Мэд не появляется завтра. И послезавтра тоже. Сердце Алека шумит. Он много плачет. Алек рассказывает о их последнем разговоре на заброшке, и Мэда находят. Алек тоже находит его. Туда — сюда. Вправо — влево. Ветер покачивал тело Мэда в петле. Он повесился сразу же после их разговора. Алек точно это знал. Он блюет, и потом сказочно долго плачет. Если бы он только рассказал ему. Если бы он не ушел. Все было бы по-другому. 28 Ноябрь 2002 года Алек посещает могилу Мэда каждый месяц и сказочно долго плачет каждый раз. У Алека теперь на один глаз меньше. Он драл ногтями кожу, снова плакал, бил себя по ногам, кричал. Они лежали на столике, накрытие тканью, почти незаметные, магически притягивающие звоном металла и остротой. Он выколол глаз ножницами, которые принес с собой. Большими, блестящими, холодными. Воткнул со всей силы. Глаз теперь закопан в коробочке рядом с его могилой. Это подношение. Теперь у него миленькая повязочка на глазу. Мэду бы показалась она забавной. Он думает про второй глаз. Носит ножницы в кармане. Присматривается. Второй глаз оказывается в земле рядом с первым спустя пару недель. Это подношение. Мэд думал, что у Алека прекрасные эльфьи уши. Теперь он лежит в могиле. Алек думал, что у Мэда прекрасные глаза-айсберги. Теперь Алек слепой на оба глаз.