Тепло

      Пальцы Дилюка удивительно теплые. Кэйа не сопротивляется, когда чужие руки подхватывают его — израненного, промокшего и холодного, — и так же не сопротивляется, когда под тихое «придурок» оказывается на диване в теплой винокурне.       Кэйа пытается стереть слезу непослушными пальцами, пытается выдавить из себя усмешку: нет, мастер Дилюк, это просто театр, я не истекаю кровью, замерзая изнутри, не превращаюсь в набор собственных лживых масок, кусков одной придуманной личности, — но все, что выходит в итоге, является тихим стоном и всхлипом в широкую грудь Дилюка.       — Чем ты думал?! — шипит он ядовито, и даже непонятно, на кого именно: на капитана кавалерии в порванной грязной одежде, на дождь за окнами или на эту ситуацию — в общем и целом. Он ничего не может ответить: Дилюк начинает раздевать его, во взгляде скользит задушенная теплота — нежность? — но прилипшая к телу рубашка задевает ссадину, и Кэйа болезненно выдыхает, теряя нить мыслей.       Он позволяет себе прикрыть глаза, когда огненная макушка скрывается из виду, а на смену ей приходит ласковый голос Аделинды.       — Спасибо... — хрипло шепчет он, чувствуя целебную мазь на нескольких больших царапинах. Воспоминания переносят далеко в детство, где двое беззаботно-счастливых ребят полезли в колючки на спор, а потом получили нагоняй от горничных и эту противную, щиплющую мазь с запахом, который беспощадно пропитывал всю одежду. Кэйа почти улыбается. Это всегда заставляет его чувствовать себя лучше.       Он, кажется, теряет сознание на какое-то время, потому что немного приходит в себя от смеси мучительно знакомых интонаций, различает «беспокоюсь», «ранен», «капитан» — и в груди так тепло становится, хотя он все еще отходит от мороза, все еще лежит со свежими ранами, пачкая дорогой диван. Сколько… сколько нужно будет отдать Дилюку за это, прежде чем его вышвырнут на улицу…       Мягкое «Кэйа» пробуждает его во второй раз, и он сначала упорно пытается убедиться, что это сон. Но глаза Дилюка настоящие, как тонны боли в его теле прямо сейчас, и сочувствие в них такое же настоящее — как до этого могло дойти? Его несут куда-то: он не может даже определить, в каком направлении, потому что в голове адовая карусель из звуков, света, боли и рыжих-огненных прядей, висящих прямо у него перед глазами. Прямо над пальцами. Кэйа касается их и мысленно оправдывается — он при смерти, в конце концов, разве он не имеет права на последнее желание?        Пальцы не встречают сопротивления. Или Селестия во главе с ее милосердными богами только в конце жизни решила послать ему кусочек счастья, или он просто сошел с ума, но вот он сейчас, трогает прекрасные волосы, чувствует родной запах древесины, дома, и не может ничего, кроме как медленно терять сознание с мыслью — он не хочет умирать.

***

      Когда Кэйа более менее осознает себя живым, мир ощущается откровенно ужасно. Он открывает глаза, морщится от света, окидывает мутным взглядом потолок и стены какой-то комнаты, что не добавляет к пониманию никакой информации.       — Ну… — «и дела» тонет в хриплом кашле, так безумно непохожим на его размеренный тембр голоса, горло дерет почти осколками стекла, и только тогда он понимает, что… совершенно ничего не понимает. Не помнит.       Мозг отказывается рисовать хотя бы примерные картинки происходящего, тело ломит, как после прыжка с Пика Буревестника — может, и такое могло случиться, кто знает? — Кэйа ни в чем не уверен. Он пытается подняться на локтях, но тут же чувствует вспышку боли при давлении на поврежденную кожу и опускается обратно. Вот она, ситуация…       Титаническое спокойствие Кэйи заканчивается ровно в тот момент, когда дверь со скрипом открывается и являет на пороге комнаты Дилюка с чем-то в руках. Дилюка, одетого в мягкую пижаму, Дилюка с растрепанными волосами и не до конца ушедшим сном из глаз. Дилюка с бархатным-бархатным голосом, горячего и холодного в одно мгновение — как обычно — и Дилюка с проблеском нежности в алых зрачках.       — Как ты себя чувствуешь?        Кэйа дышит. Кэйа пытается дышать.       — Кэйа?..       — Я… — Он не может ничего сказать. Ничего, кроме «Архонты, выходи за меня» и «ты прекраснее самого дорогого вина из твоего погреба, я обожаю тебя». Ему хочется спрятаться. — Х… э…       Дилюк молчит, беспокойно оглядывая его, и этим делая всему телу еще жарче, сердцу — волнительнее.       — Опять температура?..       Барбатос.       После теплой ладони на лбу Кэйа больше не может дышать. После присевшего на край кровати Дилюка и ласково смахнувших пряди волос пальцев Кэйа забывает, что нужно моргать. После поцелуя в лоб он не может даже двинуться.        — Кэйа. Я знаю, тебе тяжело это принять. Вчера… ты помнишь, что было вчера?       Его взгляд почти обжигает: прямой, искрящийся, неподвижный — знакомый, как ночное небо над Мондштадтом, такой же бесконечно прекрасный — и Кэйа сдается. Закрывает глаза, откидывается на подушки. «Нет» срывается с его губ, но кое-что он все же вспоминает. Вспоминает Аделинду, горчащее кровью отчаяние, вину; вспоминает много-много крови, отчего-то нежные руки Дилюка, запах травы-светяшки от той мази…        «Дома, — со странной тоской думает он, — я дома».       — Ничего, — тихо отвечает Дилюк; ему не свойствен такой голос: обычно это бас, боевой клич, вежливая, но твердая интонация. Сейчас он звучит почти… мягко. — Нам не нужно торопиться. Пока тело восстановится, пока придешь в себя… — Пальцы проходятся по вискам, треплют волосы, гладят щеки там, где они не повреждены недавними событиями. — Я принес тебе чай с медом…       Кэйе на секунду кажется, что он уже умер и именно так выглядит верх блаженства, в которое можно попасть после смерти — но разве освобожденные души чувствуют боль?        «Твоя — чувствует», — добавляет едкий голос в глубине сознания. Кэйа с горечью соглашается. Вздыхает. Сейчас не до этого.       Сейчас прямо над ним заботливый Дилюк с кружкой чая в руках, и какая-то часть его кричит, что такого Дилюка надо хватать и не отпускать до победного, что это шанс — впервые за долгое время… а потом он приходит в себя, по привычке пытаясь схватиться за мысли о делах Ордо Фавониус, отчетах, сражениях; и все же думать об этом не получается. Получается о дыхании Дилюка над ухом, его теле, от которого веет теплом за метр, о том, как хочется зарыться в это ощущение, получить все внимание, которое дадут — но об Ордо Фавониус — никак.        Кружка опускается на тумбочку с глухим стуком, он, кажется, собирается уйти, и только тогда Кэйе хватает смелости открыть глаза.       — Почему?.. — единственное, что он произносит, обнаруживая лицо Дилюка едва ли в десяти сантиметрах от своего.       — Эта ночь, — вздыхает Дилюк, — скорее всего ты не помнишь. Когда тебе станет лучше, мы поговорим.       Кэйа отводит взгляд, слушая собственное бешено стучащее сердце и спрашивая самого себя: что такого он должен вспомнить? Дилюк бы не стал менять многолетнее отношение из-за единственной ситуации, в которой вытащил его из лап смерти — Кэйа давно перестал его интересовать, уж это он знал точно. Внезапное спасение просто было ужасной необходимостью.        …и поцелуй в лоб, и чай в постель тоже были ужасной необходимостью. И резко прижавшийся к нему Дилюк тоже… что?       Был ужасной необходимостью?       — Кэйа. Пожалуйста. Все хорошо.       Слова доносятся до него через призму сознания, в самом деле дающего сбой; в висках стучит, горло сохнет, в глазах… мокро?       Дилюк падает в его объятия, Кэйа — в ворох вопросов, сомнений и любви в голове. Дилюк смотрит заботливо, с доверием, Кэйа отчаянно пытается этот взгляд осмыслить. Дилюк спокойный и дыхание у него ровное, а сердце Кэйи хаотично пляшет в груди. Его мысли — скомканные, сумбурные, лихорадочные, мысли напротив — точные, как рубящий удар клеймором. И уже давным-давно определенные.       — Я люблю тебя, — говорит Дилюк наконец.       Голова как-то сама собой перестает кружиться, напряжение спадает и с плеч, и с рук, дыхание больше не прячется между ребер робко…       И Кэйе думается, что он любит тоже. И будет любить всегда.