Цвет вины

— Твоё мнение? — две ладони заползают в мои.       Почти что по-кошачьи безгранично. Будто им тоже не нужно согласия на контакт. Я смотрю на новый маникюр и, кажется, скоро сломаю пальцы, как солому. У меня всего один вопрос: «Зачем ты это делаешь?». Из нас двоих легальная девушка есть только у тебя. Зачем ты звонишь и просишь встретиться меня? Почему тебе интересно моё мнение и не интересно мнение её?       Я сжимаю пальцы на вдохе. И на выдохе выпускаю из своих. Скоро сломаю голос, как солому: делаю вид, что мы просто подруги, и в этой роли чувствую себя просто отвратительно. — Что мне сказать? Они снова красные. — Ну, — Алиса возвращает руку, — да.       «Снова красные», — аутично повторяет себе под нос.       Мне странная мысль пришла в голову. Виноватые люди будто светятся в темноте. У них на лице написано, как потребность пресмыкаться одолевает их бессознательно. А что если красный цвет — это маска? Сигнал «запрещено», лишённый духа вслух произнестись. С которым не хватает воздуха на «да», с которым нет сил в договоре быть.       Красный — такой красивый и идущий тебе цвет. Цвет всего, что нельзя трогать. Но изнутри ты будто светишься малахитом. Маленькая салатовая ящерица, ползающая в высокой траве. Цвет бездумного и немого повиновения. Гнущийся под пальцами стеблями растений, подобно пластилину. Цвет, который хоть на колени ставь, хоть на поводке дрессируй словами. Которое сделает всё, чтобы «салатовым» перестать быть.       Когда ты мне вообще последний раз отказывала? Почему когда я зову тебя в отель, то не слышу решительного «нет»? Со мной ты почему-то превращаешься в восемнадцатилетнюю школьницу, робко соглашающуюся на секс на школьной парте. Я целую тебя в ярёмную вену, переплетая пальцы на столе. И робкое «нужно подумать» насильно превращается в «ну… хорошо».       В такие моменты я чувствую себя садисткой. Потому что знаю — за бездумными согласиями всегда стоит неподавляемое, токсичное и растущее чувство вины. Так надоело просыпаться каждую ночь от судорожной дрожи в теле, и так удручает, что мозг уже давно превратился в ком болотной грязи. Я просто обречена вспомнить, за что ты хочешь попросить прощения. За то, не встретила меня в аэропорту? Или за холодный ключ номера отеля, заменивший твою тёплую руку? А, точно… должно быть, это стыд за новую девушку. За то, как быстро она стала заменой оставшейся в Питере мне.       Я думаю об этом и теряю остатки сочувствия. Вина, пожалуй, единственная одежда, которую с тебя не хочется снимать. А как ты на меня смотришь? Наверное, с мурчащим чувством жалости. Как на девушку-закладку, забытую в книге.       Я нашла работу раньше, чем квартиру: личный репетитор для студентки, которую не хотелось бы брать даже в солистки. Но её отец-чиновник платил неплохие деньги за надежду. Я просыпалась в четыре утра, приводила себя в порядок и ехала за город на три часа классики. Сегодня перед работой я заехала навестить Алису в казино. Она устало поднимала чашку, морщась от бодрости моего голоса. Бармен доливал ей кофе без вербальных просьб и как-то даже по наитию. Глаза её выглядели серее обычного и едва держались открытыми. Она отвечала мне хриплым и севшим голосом, путая слова или вспоминая их по секунд пять-шесть.       Меня в какой-то момент это начало раздражать. Захотелось проверить границы дозволенного в наших отношениях, вытерпев неделю дружеского общения. И я с непосредственной прямотой предложила заняться сексом в отеле.       Алиса дергано выронила чашку с кофе на бармена, стала такой переполошенной и наэлектризованной, будто об неё битый час тёрли бумагу. Парень суматошно вытирал небольшую лужу рядом с моим локтем. Он наклонился за чашкой и ушёл что-то с ней делать. Кто знает, насколько релевантное ситуации. Алиса села обратно, поглаживая салфетками чёрный свитер. Перегнувшись через всю барную стойку, выбросила их куда-то вниз.       «Когда?» — единственное, что она спросила. Без конкретизаций или сомнения. Я едва не цокнула языком. От элементарности согласия веяло скукой. Простота обретения была сравнима, разве что, с зелёным на светофоре. — Проходи, — пропускаю её первой в номер. — Тут небольшой бардак, потому что я перед уходом забыла снять табличку «не беспокоить» с двери. А горничная не учла, что я могу быть умственно-отсталой, а не занятой третий день подряд. — Бывает.       Я закрываю дверь, прислонившись к ней спиной. — Чувствую себя шлюхой, — Алиса садится на постель, откинувшись на вытянутые руки. — Четыре часа дня, мне болит голова после ночи в казино. А я еду с тобой в ресторан и потом в отель. — Ну, — я опустилась рядом на кровать. — Платить я тебе не собираюсь.       «Кто кому ещё платить будет», — думаю я, целуя в шею. Цвет вины вторит цвету валют: это чувство меценатов, альтруистов и спонсоров. Морально нищих и материально богатых. — Ты вообще собираешься снимать квартиру? — с потолком разговаривает. — Сколько в гостинице можно жить? — Кто знает, — говорю, вставая с постели. — Искать дома так скучно.       Достаю из прикроватного ящика верёвки. — Ты целый день на такси, едешь из одной части города в другую, — расстегиваю ей туфли, опустившись на колени. — Сидишь в пробке час, пять минут ходишь по комнатам. Рассматриваешь стройку за окном, сколотую плитку в ванной, слушаешь лающую за стеной собаку: дома тебя всегда обманывают. — Вот чем ты занята целыми днями.       «И почему не соглашаешься на встречи с моей новой подругой», — она не договаривает, но я слышу. Я бы на это ответила самым фальшивым: «Да, конечно». Люди тебя тоже всегда обманывают. — Помочь тебе с квартирой? — Чем? — Недвижимость — первое, о чём я начала думать, когда вышла замуж, — пересказывает Алиса, пока я снимаю с неё одежду. — Это один из лучших способов пассивного дохода, особенно, когда тебе восемнадцать лет и ты понятия не имеешь, что значит слово «инвестиции». — Иди сюда. — Хотя нет, это неправда. Я даже не планировала на чём-то зарабатывать. Илья просто спросил, что мне подарить на день рождения. Я хотела дом для родителей, но то ли как-то ебано выразилась, то ли Илья меня не так понял. Он спросил: «Хочешь рынком недвижимости заниматься?» и я просто кивнула.       Я расстегиваю лифчик под свитером. Снимать с неё нижнее белье приходится, будто наступая себе на горло: её одежда — это витрина всего тела, реклама образцовой анатомии. Мне нравится стягивать с неё колготки, видеть силуэт своих рук под чёрной кофтой. Я даю опуститься на простыни, не торопя и не перебивая. Её отрешенность от текущего выдают глаза. Она смотрит на всё в гостиничном номере: на светильники возле кровати, на косметику в углу стола, на блистер таблеток под подушкой. На что угодно, кроме меня. — Когда мы впервые встретились с агентом по недвижимости, я приняла его сначала за ещё одного водителя. Но со временем рука успела набиться. Моим первым домашним животным стал риэлтор. — Хочешь, чтобы я поручила поиски квартиры тебе? — Хочу, — с энтузиазмом отвечает Алиса, — очень хочу. Это несерьёзно — жить в отеле. Ты как будто улететь собираешься через неделю-две! — Может, и улечу, — я усмехнулась, подмигнув. — Но тебя же будет кому утешить, да?       Она болезненно хмурится и мне на секунду кажется, что я сказала что-то не то. — Я... в первый же день твёрдо и чётко сказала, что не собираюсь оставаться в городе даже на неделю. Если ты рассчитывала, что я вернусь домой и буду ждать, когда тебе надоест умирать от одиночества в Питере… — Всё, молчать, — я целую её первая, прокладывая красную верёвку под спиной. — В Питере мне одиноко не было.       «В отличие от Москвы», — договариваю в мыслях, начиная первый узел. Не знаю, как описать своё негодование. Я приехала сюда, как влюбленная девочка. А пригласивший к себе домой «парень» как будто сел обратно играть в компьютер.       Названия узоров я не знала, мне достаточно было помнить, как их делать. Видимо, это что-то, оставшееся эхом от балета — остаться с нитками, узлами и плетением на «ты». Я выбрала льняную верёвку, она тактильно приятная и прочная. Ещё красная: идеально подходит к ногтям Алисы.       Стон сквозь поцелуй вынуждает набрать больше воздуха в лёгкие. Её голую, немного расстроенную разговором, прошу подняться на колени. Алиса послушно заводит руки за спину. Я заканчиваю с запястьями и вдеваю верёвку в золотое кольцо, фиксируя в солнечном сплетении чуть ниже груди. — Какую квартиру ты хочешь? — С мебелью. Опционально. — А если серьёзно? — Мне без разницы, где жить, — я встаю с кровати, оставив остыть узлы. — В теории, это должно быть недалеко от работы, но я не хочу долго заниматься с девочкой из Одинцово. — Почему? — Ну, — в размышлениях разворачиваю зеркало к Алисе, — она тупая?       Алиса медленно кивает, не зная, на что реагировать — на диалог о работе или на своё отражение. Я снова опускаюсь на кровать, расположившись у неё за спиной. Собираю чужие волосы в короткий хвост, вытащив резинку из своей косы. — Я буду искать что-то в центре, — она прижимается ко мне лопатками, укладывая голову на плечо. — Есть много отличных вариантов в исторических домах, но там могут быть проблемы с коммуникацией, а мои риэлторы… короче, они немного дикие и хаотичные: кусают любую руку, даже ту, что их кормит. Мне они тоже врут, так что нужно найти ещё одного риэлтора и поручить ему проверить все документы перед арендой. Я каждый раз нанимаю нового, чтобы держать в узде старых, но, знаешь, как это работает: ты как будто поручаешь пасти овец другой овце. — Зоопарк богатых. — Я называю это «ренессансом» своей деловой хватки: где-то в двадцать мне показалось, что у бездумной скупки квартир должна быть… «эстетика». Ты артистка, ты точно знаешь, как важно оставаться самобытной и узнаваемой в работе. — Каждый справляется с тоской по Питеру по-своему, — поправляю пальцами вёревки на вздымающейся груди перед фиксацией. — Я выбрала «литературный» вектор. По нему легко можно было угадать, что хозяйкой квартиры являюсь я, минуя разговоры с долбоёбами из оффшорных компаний. Видишь мемориальную табличку на здании — уже знаешь, кому звонить для подписания договора.       Тяжело вздыхаю, не на шутку устав от риэлторской лекции. Шибари — отличная практика воспитания беспомощности и зависимости, но почему-то связанной ощущаю себя я.       Пытаюсь сильнее затягивать верёвки, чтобы они не натирали, аккуратно выкладываю у неё симметричный узор ромбов на ключице, груди и животе. Алиса вытирает о моё плечо мокрый нос. — Я была в шаге от того, чтобы запомниться в элитных кругах именно так: коллекционеркой квартир писателей. Но сраный Есенин и его комната на Садовнической набережной: никогда не любила этого алкаша, и посмотри, чем это закончилось.       Скептичный взгляд в зеркало затягивается. Она запоздало пытается высвободить руки. Вернуть себе контроль над ситуацией, избавиться от чувства уязвимости. Давление верёвок её не успокаивает. Я обхватила подбородок и спросила: — И чем это закончилось? — стараюсь звучать преспокойно, и с флегматичностью в голосе натурально перебарщиваю. — Тем, что на Садовнической набережной… у меня ощущение, будто ты пытаешься меня отвлечь. — Не-е-ет, — потуже затягиваю узлы. — Мне правда интересно. — Закончилось тем, что на Садовнической набережной, задолго до покупки дома с квартирой Есенина, находилось «Чиновничье гнездо», как называли его люди в округе. Много обеспеченных и холостых мужчин живут недалеко друг от друга, как рой лесных пчёл. Ну а где «пчёлы», там и «осы»… — Что за «осы»? — Ну, знаешь... «осы»... — «Осы», — понимающе повторяю.       На выложенный мозаикой узор она даже не смотрит. А мне зонирующие тело верёвки настолько нравятся, что руки невольно сбиваются с ритма. Становятся резче, начинают торопить и ошибаться. Под ногтями застряли кусочки ниточек. Я случайно застреваю хвостом косы, привязав его к спине. Второй раз перевязываю рисунок на груди, не знаю, случайно или неслучайно: может, и правда задерживаюсь на этой части подсознательно, потому что нравится смотреть, потому что нравится мимолётно задевать костяшками соски. Влюблённость делает тебя небрежной. — Я приобрела дом и надолго о нём забыла, — Алиса шумно вздыхает. — Это был четвёртый курс университета, нужно было писать диплом, навещать верфь в Питере и заглядывать на обратном пути в Приморье, где срубили краснокнижный лес ради строительства нефтетерминала. — Охуенно. — Да, так что моя игра в «Монополию» задвинулась на задний план: риэлторы — их к тому моменту было уже четверо — искали арендаторов и новые квартиры без моего вмешательства. Я перестала отслеживать, какая недвижимость покупается на мои деньги и, тем более, каким людям она сдается в аренду.       Она поднимает взгляд к потолку, вспоминая. — И вот я приезжаю из Испании на вечер в честь закрытия сделки. Кто-то стоит у меня за спиной и буднично рассказывает последние новости: упали цены на нефть, скоро выборы в США, министерство финансов наняло экстрасенса для фондового рынка — прекрасно. Кто-то между делом упомянул, что один из домов на Садовнической набережной убил всю улицу. Я подошла спросить, что случилось и … так, это всё превращается во что-то аномальное и странное. Я думала, ты мне просто руки свяжешь.       Я провожу верёвки по межбедренным впадинам, где выпирают косточки. Соединяю их с кольцами на бёдрах сзади, имитируя ленточки чулок. — Тебе неудобно или где-то натирает? Может, что-то перевязать? — Нет, — смущенно отвечает Алиса. — Я просто… я просто это иначе представляла. — Как? — Как было раньше. — Когда ты связала мне руки своим ремнём в отеле? — я усмехнулась. — Смотри: каноны соблюдены до деталей.       Заматываю последний на сегодня узел, разминая пальцы. Возвращаю уставившееся в потолок зеркало балетным носком и спрашиваю: — Ну как тебе?       Алиса теряется в ответе. — Я похожа… на линию электропередач. — Ну, слушай....       Соскабливаю слой пыли из кольца с верёвками. Оно расположено между ложными рёбрами, драгоценно сияя в симметрии красных линий. — Мне не нравится.       «Тебе постоянно что-то не нравится», — мысленно сетую, уложив подбородок ей на плечо. Неотрывно смотрю в серые зеркальные глаза своими. Горжусь проделанной работой больше, чем выступлениями в театре. Этот узор красных лучей должен идти её телу в комплекте с сосудами. Алиса отводит взгляд, стоит моим пальцам перекрутить верёвки на животе. — Мы точно видим одно и то же в зеркале? — И кто тебя такому научил? — Одна Питерская вдова. — Разве она не объяснила тебе, как важно добровольное согласие второго партнёра? — Представляешь, нет.       Укладываю поцелуем в шею на постель. Металлически позвякивает кольцо: соприкасается с лежащим на простынях телефоном. Я просовываю под неё ладонь и убираю всё лишнее с кровати. Мне думалось, поласкать её пальцами и отпустить, подержать связанной всего ничего: без верёвок с ней тоже есть, чем заняться. Но власть сильно очаровывает, получить карт-бланш на такое тело — это выиграть в лотерею, и не сойти с ума от новых возможностей. — Хорошо, мне нравится, выглядит красиво, — произносит Алиса, будто её заставила мама. — Может, обойдёмся без этого? — Что, ощущение утраты контроля покоя не дает? — Я не... не знаю... — «Беззащитный человек — отличная проверка собственной нравственности, — повторяю засевшее в памяти. — Посмотри, что делает человек с беззащитными людьми, и поймешь, что он из себя представляет. Что он сделает с тобой, стоит тебе оказаться с ним голой, больной или пьяной». — Хорошо, ладно, я поняла. — «Невозможно достичь абсолютной близости, не чувствуя себя уязвимой. И поэтому доведённая до противоположной крайности уязвимость ощущается так приятно», — я вхожу в неё пальцами, застряв в сведённых бёдрах. — Так как себя чувствуешь? Я оправдаю твоё доверие? — Оправдываешь, — воздушно отвечает Алиса.       Я довольно смеюсь. — О, а это зря!       И мне её резко жалко становится. — Твоё доверие дёшево стоит. Сколько мы не виделись? Месяца четыре? Мои методы за время твоего отсутствия видоизменились до очень авторитарных. Кто-то просто должен быть таким, чтобы машина ехала дальше, да?       Она непреднамеренно уклоняется от поцелуя, из банальной невозможности оставаться статичной. — Нет, не должен. — Тебе не хватает опыта, чтобы согласиться, но если ты обратишь внимание на других — ты поймёшь, о чём я. — Мне не хватает опыта? — Алиса обиженно смеется. — За двадцать восемь лет сколько у тебя было девушек? Мне хватит одной ладони, чтобы посчитать? — Качество отношений превыше количества, — задыхается она красиво. — Я не умею любить мало. Ты думала, ты мне девушка на одну ночь? Это я попросила перенести заседание в суде, чтобы ещё раз увидеться с тобой. — За то время, что мы не виделись, я познакомилась со многими девушками. И, поверь — я знаю, о чём говорю. — Мне жаль, что так вышло.       И рук ей очень не хватает, и приходится просить меня о каждой мелочи: прижать ближе, войти чуть глубже, быть понежнее.       А мне её просьбы хочется вывернуть наизнанку. Сделать полярно и неправильно, как проехать на красный. Я вынимаю пальцы, вытираю их о простынь. Алиса скулит, что методы у меня не авторитарные, а просто мудацкие.       Минуя постель, подхожу к выдвижному ящику. Достаю со дна чёрный ошейник и другие игрушки. Вибратор с проводом, путающимся, как наушники. — Нет, — с ходу отказывается Алиса. — Да.       Тяну за верёвки к себе наверх. — Какой ошейник, ты шутишь? Я не буду его надевать, я не животное. — Да? А кто ты? Человек? Существо со второй сигнальной системой? Создание, обладающее абстрактным мышлением? — выковыриваю из коробки на столе кубик сахара. — Нет, Алиса, ты моя маленькая пони.       Приоткрываю ей рот и вкладываю кусочек. Насилу покорная она очаровывает: её тоже хочется сломать, как солому.       Обматываю ремешок вокруг шеи. Она инертно дёргается от затягивания, ведомая до мелочей. Смотрится в зеркало, немного скучает по нормальности, по присущей девушкам мягкости в сексе. Наверное, для неё я всё ещё милая балерина, ассоциирующуюся с музыкой фортепиано, с фатином до колен, с тонкими руками над головой. А не с педагогами за закрытыми дверями класса.       Протискиваю шнур устройства через верёвку на внутреннем бедре: оттягивать её нельзя, но крепление из ниток хорошее. Постоянно напоминаю себе быть поаккуратнее: лён так хорошо клеится к коже, ложась вместо границ спины, плеч и ног. Я провожу пальцами по позвонкам на пути к связанным рукам. Касаюсь её пальцев своими — игры ради пощекотать — и попадаю в капкан из красных ноготков. Освобожу руку, когда лак загорится зелёным, как кнопки.       Алиса сдавленно стонет, сводя колени. Кожа блестит от смазки, и в вопросах симпатии я больше доверяю ей, чем скучному «нет». Оставляю игрушку внутри, едва совладав с внутренними чувствами. Наверное, проще час риэлторской лекции высидеть, чем держаться в рамках разумного, слыша, как сбивается чужое дыхание от вынутых пальцев. — Дай знать, если будет неудобно. — Даю знать. — В другом смысле «неудобно», — монотонно перебиваю. — После связывания могут появиться ожоги из-за натирания. Дай знать, если где-то начнёт жечь. — Даю знать. Развяжи меня. — Ты слышала историю про мальчика, кричащего «волки»? — за упрямство сжимаю ошейник сзади, чтобы слушалась. — Ты же не хочешь, чтобы я цокнула языком и устало закатила глаза, когда ты начнёшь жаловаться по правде? — А ты слышала, что из-за игрушек снижается чувствительность? — Алиса пытается заглянуть мне в лицо. — У девочек помладше такие деликатные языки. Не хочется терять с ними последнюю связь.       Я даю ей опуститься на спину: узлы спереди получились привлекательнее, и лицо её вторит красным линиям на теле: такое же симметричное и запутанное. Хочется тенью застыть сверху и смотреть, пока она снова не отведёт взгляд, внешне — безэмоционально и скучающе, но внутри сгорая от раздражения.       Ох, Алиса, почему тебя так трудно смутить? Довести тебя до стыда то же самое, что и до самоубийства? Потому что придётся перестать прятаться за шутками, за одеждой, превышающей габариты птичьего тела? Сильные люди нравятся всем, и можно подумать, нравятся мне? Не знаю, как можно придерживаться похожих мыслей, застряв шеей в ошейнике, как отцовская собака.       Клавишу включения трудно нащупать на маленьком пульте. Пальцы соскальзывают, влажные после Алисы. Она сонно вздыхает, наверное, не отдохнув после утренней работы. Уходя, я просила её поспать хотя бы пять часов перед встречей, но это буквально значило закрыть глаза и провалиться в сон на месте.       Я наматываю прядь её волос на палец, костяшками гладя голое тело: у меня в кои-то веки свободны две руки, а не одна, ноль. Сбрасываю с кровати лифчик, смахиваю приклеившиеся к груди кристаллики сахара. Одной рукой накрываю шею, а второй надавливаю на живот.       Алиса нежно стонет. «Ближе», — едва щебечет обморочным голосом. Я наклоняюсь. Она прижимается всем телом ко мне. Отчаянно и страстно целует, углубляя, что застонать хочется уже мне. Ошейник позвякивает от любой мелочи. Я убираю остатки косы за спину, глажу там, где хочется, а хочется «везде». От помады на губах остались лишь бледные тени и смазанные следы. Тушь немного осыпалась, и в порядке только стрелки. Чувство вины чем-то похоже на инфекцию: иначе я не могу объяснить, почему после поцелуя начинаю жалеть об отказе лететь сюда раньше. Я просто очень скучала, да? Тоска по чужому дыханию и голосу — почти-что новый этап влюбленности. Знакомая близость такая щемящая, что встретить их в приступе ностальгии — это ощутить бессилие самой мощной волной.       Какая хорошая: мучительно стонет сквозь поцелуй. Я не даю ей свести ноги. Опций сказать, как всё надоело, у связанных не много. Она, пожалуй, нашла самую ужасную. — Ах ты маленькая противная змея, — вытираю губы от укуса.       Алиса довольно смеется, закидывая ногу на ногу. — Дай мне сахар. Я заслужила.       Я опускаю руку к пульту. Не слушая жалобное «нет-нет-нет», повторно нажимаю на кнопку. Алиса соскальзывает вниз, выгибаясь. На нижней губе появляется рана: кусающая всем хвосты змея случайно укусила свой.       Мои прикосновения бесцветны: она их уже не чувствует. Тело настолько напряженно, что руку можно услышать только через удар. Мои ногти немного царапают от обиды. То ли в чувства приводят, то ли пользуются обезболивающим эффектом экстаза. Я пытаюсь с ней говорить, вопросы какие-то задавать, но тщетно.       Выглядит, как истинная пресмыкающееся — зелёная ящерица. Только тут без высокой травы, без трещин между камнями и нет никаких сточных труб. Тут ты перед исполинскими руками абсолютно беззащитна. Молись, чтобы они хотели тебя погладить, а не оторвать хвост.       Кусочек сахара вкладываю ей на язык — фальшивое экстази. Но обычно его дают перед сексом, а не «за участие». У Алисы пауза телесной депривации: сенсоры настолько перенапряжены, что просто отключаются на минуту. «Мне нехорошо», — произносит она, утыкаясь переносицей в меня. Уже даже не пытается вытащить руки, потому что устала, потому что знает, что не получится. «Какая ты слабая, — интонация повторяет жалостью сказанное. — Тебя что, первый раз трахают связанной?». Снова тянет повернуться к верёвкам, оценить их, как архитектуру. Они совсем не изменились: даже узоры на кольце не сместились по часовой стрелке. Со стороны можно подумать, что вся моя человеческая надёжность закончилась на них.       К рубиновым полосам вдоль тела примешивается… кровь. Я резковато наклоняюсь вниз, вынуждая задрать голову. Алиса недовольно хмурится, спрашивая: — Что? — Твоя лживая маска тает от чувства вины, — я вытираю пальцем и иллюстрирую цвет воспрещения Алисе. — Голова не болит? — Нет, — вздыхает она, вытирая лицо о мои простыни. — Молодец, последний раз у меня текла кровь из носа в первом классе. — Столько переживаний из-за мелочей, ты прямо расстраиваешь. — Хороший знак, что пора прекратить.       Повелительный тон приходится слушать через скрип зубов. Он раздражает так же, как и балетные классы. Я провожу языком от губ выше, слизывая кровь, вкрадчиво шепча: — Ты в верёвках до тех пор, пока у тебя кровотечение. А оно долго будет идти, если ты не заткнёшься.       Ей бы клеймо поставить за непонимание элементарных вещей: нельзя себя так вести, когда ты связана по рукам и ногам. Ты в них заточена не только телом, но и свободой вербального. Связанность должна дрессировать, а не учить уважению к чужой власти. Это уроки строгих педагогов и коридоров парадной, а не спальни близкой девушки. И мне не хочется тратить время на такие мелочи. От тебя требуется всего ничего — быть послушной и принести в жертву пару лишних «но», а не делать вид, что связанная здесь я.       «Ах, вот что в твоём понимании авторитарность, — проскальзывает на лице у Алисы с затравленным кивком. — Ты такая мне кое-кого напоминаешь». Я тяну её вверх, снова заходя за спину. Вампирское зеркало стало чуть ужаснее: наверное, Алиса искренне хотела бы в нём не отражаться. По ту сторону окна небо повторяет настроение моей партнёрши. Апрельский свет ложится на кожу, будто пылью. Мой голос звучит этим цветом: серым и слегка синим.       «Колени», — у шёпота над ухом повелительный тон. Алиса этот приказ будто проглатывает. После поцелуя привкус металла во рту, будто это поцелуй с самим электричеством. Но он такой тягучий и медленный, что не верится.       Видно, как трудно становится дышать, как верёвки сдавливают лёгкие. Я вытаскиваю вибратор и меняю на свою руку. Может, к касаниям она и потеряла чувствительность, но пальцы очень выразительны. Они такие влажные, что едва смыкаются друг с другом вместе. Глажу клитор свободными фалангами, и чувствую, как меня сжимают в тисках. Она не смотрит — и не нужно. Всё сказано в глазах: смиренных и слабых, будто ожидающих заклания.       За потерю инициативы хочется стать с ней ласковей. Увидеть её ведомой для меня то же самое, что и увидеть в свадебном платье. Ей так к лицу быть зависимой, сломанной. Добровольно отдавшей контроль и смотрящей, как с ним играют другие, из-под опущенных ресниц.       Какой это раз — второй, третий? Говорит, после четвёртого уже больно, и голос у неё умоляющий. Первая весенняя гроза сопровождает последний узел. Я развязываю ей руки, и они тут же убираются вперёд, как испуганные птицы. Алиса трёт запястья, сонно ложась на смятое одеяло. Глаза апатично смотрят сквозь красные ногти, едва не закрываясь от усталости. Я возвращаюсь из ванны с мокрым платком. Вытираю оставшуюся кровь, запачканные ею кончики волос. Думала, сегодняшний день её ничему не научит: со свободой вернётся и насилу подавленная доминантность. Но, сняв верёвки, я поняла, что неправа. На теле остались розоватые следы — урок будто вшился ей под кожу. — Поспи, пока меня не будет, — сказала я с поцелуем в висок. — Я вернусь через три часа. — Куда ты?       Когда я собралась с ответом, Алиса уже выглядела уснувшей. Мои руки избавили её от последних узлов — резинок для волос — приводя в порядок торчащие пряди. Я задёрнула занавески и вернула зеркало в угол, напоследок поправив с ним воротник плаща. Неразрешенное влечение делало меня слегка злее, и выходя из отеля, я настолько резко потянула на себя дверь, что чуть не ударила стоящего у входа метрдотеля.       Мне нужно было в банк, а потом — в автосалон. Три часа я, не опираясь на реальность, попросту придумала и задержалась на четыре. А когда вернулась в отель — её уже не было.

***

— Ты машину купила?! — Алиса в раздражении. — Боже, надо было забрать все твои деньги, когда ты только прилетела! Зачем?! — Потому что я не хочу ездить в Одинцово с големом в чёрном костюме, — я кивнула на Дениса, стоящего у входа в казино. — Я просила дать мне на время машину, а не личного раба. — Я дала тебе машину и водителя, потому что не знала, что у тебя есть права! — Алиса размашисто мешает кофе, принципиально не смотря на меня. — Почему ты мне не сказала об автошколе? Нет, плевать, ладно! Почему ты не сказала, что ищешь не только квартиру, но и машину?! — А должна была?       «Нет, не должна», — хочется услышать устно, но Алиса отвечает только себе. Моими усилиями в баре стало чуть тише. На улице снова было дождливо, и снова пять утра. Алиса, как в дежавю, пила кофе, а бармен обхаживал единственную на столе чашку. В зале посетителей под конец смены оставалось мало, и говорить можно было о всяком. Тихая ар-деко музыка слышалась чище, и начавшийся ночью дождь шептал из открытых дверей. Сегодня последний урок перед выходными, а выходные я проводила в одиночестве. Оттого решила традиционно заехать в казино перед работой, хотя и не должна была.       Алиса выглядела… несколько живее вчерашнего. От прошлого секса в ней ничего не осталось. Мне приходится зарываться пальцами в рукава водолазки и оттягивать её вверх, чтобы увидеть, насколько зажили следы от верёвок. Она трёт шею сквозь ткань, будто её сдавливает невидимый ошейник. И по рефлексам закидывает ногу на ногу, когда я кладу ладонь на бедро. Может, она и не игнорирует нашу встречу, а просто забыла, как кошмар. Но её тело хорошо помнит, как вести себя рядом со мной.       Я кладу локоть на бар, заглядывая ей в лицо. И сперва стрельнув глазами на бармена, спрашиваю: — Встретимся завтра в отеле?       Бармен, тяжело вздохнув, ушёл в другую часть бара, стоически выдержав линию моего внимания. Алиса вернула чашку на стол и перевернула страницу технического паспорта. — Нет. — Нет? — слышать её отказ непривычно. — Прикинь? — с иронией продолжает Алиса, оттягивая ткань гольфа. — У меня, оказывается, аллергия на секс с тобой. — К вечеру экзема пройдет.       Диалог смещается к молчанию. Я несуразно верчу чужую чашку с кофе, запачканную помадой. Алиса сверяет документы в руках, не смотря на меня. Безэмоционально следует за текстом на бумаге, без тени прежнего смущения. Никто не знает, как продолжить, никто и не пытается.       «Ладно», — я целую её на прощание, поднимаясь. Мне пора ехать, хотя очень хочется остаться. Обманчиво попресмыкаться в попытках изменить, оставить такой же покладистой и ласковой, какой она была в номере. Согласной на всё, даже если «всё» выходит за грани нормального. Жаль, что попытки это приблизить вызывают обратный эффект.       Так что я с небольшой тоской сдаюсь. Мне достаточно и одного воспоминания.