шалостью бризовой

***

от любви до беспамятства ровно шаг.

Осознание, что ты влюбился, постепенно проедает кожу, пережёвывая по маленьким кусочкам внутренние органы, впивается колкими иголочками, которые ты не замечаешь по началу. А прошибает быстрее, чем появляющиеся на тёмном небе молнии, в один миг — и голову срывает. И перед глазами только её счастливое лицо, радостная улыбка. Осознание становится фактом; ты принимаешь его, думаешь, ну, справлюсь, с кем не бывает, и сама себя обманываешь. Вступаешь в это болото самозабвенно, с искренними, полными надежд, мыслями. Пока оно не засасывает всё глубже и глубже, да так, что дышать тяжело становится. И жижа уже бурлит возле ушей, до горла поднимается, но глаза! Глаза светятся счастьем, таким глупым и по-детски наивным, они горят от нежности. Панси хмыкает, ставя жирную точку в конце предложения. Оценивает текст, чуть щурится, прикусывает верхнюю губу. Слизеринка потягивается и ещё раз хмыкает, откладывая пергамент на журнальный столик. Замазанные чернилами пальцы касаются листа, и вдруг на долю секунды у неё пробегает мысль, опасная мысль, заставившая девушку чуть подвиснуть в одном положении, глядя на косой почерк. Она быстро мотает головой, да так сильно, что её тёмные короткие волосы спутываются и приобретают очертания вороньего гнезда, почти как у Поттера. Паркинсон хочется смыть этот ужасный день, а затем и заесть его. О, да, она не отказалась бы от чего-нибудь сладкого, что наверняка добавит ей пару лишних килограмм. И кто же знал, что одна зависимость может замениться другой? Курить хочется до скрипа зубов, до содрогания тела, но Паркинсон берёт себя в руки и целенаправленно идёт к ванной комнате старост, на ходу схватывая свой же текст. Уже в ванной, где всегда приятно пахнет, а воздушные пузыри летают по воздуху, она снова перечитывает своё творение и разрывает пергамент пополам. Херня. — Если тебе нравится Грейнджер, просто напиши о своих чувствах, раз так смелости не хватает. Пометка — в следующий раз долбануть Малфоя за такие глупые предложения. Паркинсон закатывает глаза и, смотря в зеркало, стирает с губ алую помаду. Горячая вода согревает — Панси ещё немного нежется в ней, наблюдая за поднимающимся к сводному потолку спиральным паром. На самом деле Грейнджер не первая, кто ей понравился. Была ещё и Дафна Гринграсс, но чувства эти быстро испарились, оставив после себя лишь мысли о дружбе, и только. С Грейнджер так не получается. Грейнджер вообще не от мира сего. — Не обижайся, Панси, но у тебя нет никаких шансов. Она с Уизелом. Найди лучше кого-нибудь другого. Найти кого-то другого… Панси опускается поглубже в воду. Было бы это так легко, просто взять и перенаправить свои чувства на другого человека — тогда бы мир стал чуточку, но счастливее. Однако, к сожалению, всё устроено иначе. Уже в спальне Паркинсон смиряется со своей участью — писательство не её. А раз уж текста нет, значит нет и признания, так что можно оставить всё на своих местах, не нарушая шаткого равновесия, еле как воцарившегося между ней и Гермионой.

***

Порой от Грейнджер исходит ярчайшая энергия, пробирающая на мурашки. Это происходит редко, в остальное время она очень серьёзная и молчаливая — особенно, когда идут занятия. В течение перерывов Паркинсон, — тайком, естественно, — засматривается, как она разговаривает с друзьями и смеётся. И этот звук отдаётся эхом в голове Панси, застревает в сердце, оседает на задворках сознания. Влюблённость. Как громко сказано. Навряд ли. Нет. Конечно, нет. Это симпатия, ничего серьёзного. Паркинсон сможет это проконтролировать. Наверняка.

***

Паркинсон впервые за учебное время садится за передние парты, раскладывает учебники, аккуратно кладёт перо и пергамент рядом. Даже очки профессора Макгонагалл спускаются с носа, чуть ли не падая, настолько сильно женщина удивляется, но старается не показывать виду. Волнение подкатывает к горлу, собираясь неприятным комком, руки подрагивают, однако Панси всё же успевает натянуть маску спокойствия, когда в аудиторию входят гриффиндорцы. И, конечно, Гермиона присоединятся к ней, тоже слегка изумлённо взглянув на слизеринку. Весь урок Грейнджер старательно выписывает конспект, нервно покачивая ногой, чем, если честно, раздражает Паркинсон, поэтому она опускает ладонь на её колено и тихо шепчет: — Успокойся, Грейнджер. Это всего лишь Трансфигурация, по ней экзамен только через полгода. На что Гермиона в лёгком ужасе тихо отвечает: — Всего полгода! И эти взволнованные эмоции, отобразившиеся на её лице, непроизвольно вызывают у Панси улыбку. Забавно сведённые ко лбу брови разглаживаются, и Грейнджер тоже приподнимает уголки губ, понимая всю нелепость — время же ещё есть. Смешинки поселяются в карих глазах, и Панси словно бы ударяют поддых, ей становится сложнее удержать взгляд Грейнджер, направленный прямо на неё. Слава Моргане, Макгонагалл делает им замечание, заставляя их отпрянуть друг о друга. Панси чувствует, как опаляющий жар поднимается выше, намереваясь окрасить уши розоватым цветом. Смущение выбивает её из ритма жизни, и девушке становится трудно на чём-то сосредоточиться.

***

Грейнджер снится всё чаще следующую неделю. Панси страшно — она чувствует, что это не к добру. Картинки лица гриффиндорки быстро сменяются одной за другой во снах, мимолётно, со вспышкой, запомнить хотя бы какую-то из них невозможно, они тут же становятся обрывками. Нутро зверски саднит, стоит Паркинсон проснуться. Мрачные мысли проникают в разум. Панси догадывается, почему ей так больно. Но не признаёт. Выкинуть из головы Гермиону намного сложнее, чем выучить все темы по Трансфигурации. Как только Паркинсон решает отдалиться от Грейнджер, судьба будто бы назло сводит их вместе. И остаётся лишь кулаки сжимать и не смотреть на неё. Лишь бы не смотреть.

***

Ненавидеть её было легко — от одного взгляда тошнило, а на ум в миг приходили грязные, задевающие нутро слова. Но не сейчас. Сейчас даже при сильном желании не выходит. Панси держит увесистую сумку, заходя в аудиторию. После выходных трудно влиться в учёбу; она зевает, потягиваясь, кидает вещи на парту — уже по привычке на Трансфигурации она всегда сидит впереди. Малфой устраивается в самый конец ряда и отправляет ей бумажного журавлика, на котором нарисованы забавные лица девчонок и куча сердец: от больших до мелких. Ни имён, ни подписи. Просто рисунок. Она бросает на друга укоризненный взгляд; тот тепло улыбается в ответ. Даже поддевает её с семейной заботой. Панси бросает журавлика на край стола, а проходящая мимо Грейнджер сбрасывает его на пол. Гермиона поднимает рисунок и прежде, чем отдать, говорит: — Очень мило. Вот эта на тебя похожа, — она тыкает на девочку слева, у которой тёмная короткая причёска, а вот в другой — спасибо Малфою за его ужасный навык рисования — не узнаёт себя. Панси забирает рисунок и шарахается, когда касается пальцами нежной кожи ладони. Приходит Макгонагалл и раздаёт листки с теоретической частью задания. Вспоминаются долгие вечера в библиотеке, проведённые совместно с Грейнджер за разбором и повторением тем; они прошли не зря — Паркинсон много чего записывает, удивляясь своим способностям. Она и правда так много выучила? Надо будет отблагодарить гриффиндорку, как появится время. — Грейнджер, помоги, — шепчет Панси. Та поворачивается к ней; сердце как и всегда ноет, но Паркинсон не обращает внимания. — Чтобы превратить предмет в дракона, это какое заклинание? Я забыла. Странно, что Панси не забывает как говорить в момент, когда Гермиона пододвигается ещё ближе и шепчет: — Драконифорс. Панси замечает малюсенькие, еле видимые веснушки и тёмные, будто шоколад, точечки в кофейном омуте глаз; она откровенно пялится и не может сдержаться. Признание вылетает из её уст быстрее, чем она успевает подумать. — Ты лучшая. Гермиона смущается, нежно и мило, так непривычно, что дыхание Панси сбивается. Она резко отворачивается, утыкается в работу и внутренне считает до десяти, стараясь привести сердцебиение в порядок. После урока Паркинсон просит Грейнджер сесть вместе на Зельеварении, проявляет дружелюбие, старается поддерживать контакт и то самое наступившее равновесие в их отношениях. И нет, это не для того, чтобы провести с ней время. Конечно, нет. Хотя саму себя обманывать нельзя. И ещё нельзя навязываться человеку, который не стремится к тебе с тем же порывом. Этим двум правилам Паркинсон не следует. А Грейнджер даёт обещание, что они сядут вместе.

***

Сдерживать обещания Гермиона не умеет — это выясняется на Зельеварении. Гриффиндорка даже не улыбается виновато, чтобы успокоить обозлившуюся Паркинсон, даже не извиняется, не объясняется, а просто кричит Уизлетте: — Рядом с тобой свободно? — видит кивок рыжей и отсаживается. В груди у Панси скапливается клубок сломленных, спутанных меж собой чувств и эмоций. Она не знает, что ощущать. Злость от того, что Грейнджер её бросила? Обиду из-за того, что она нарушила обещание? Или облегчение? Ведь поступок грязнокровки становится отличным поводом к тому, чтобы Паркинсон её снова возненавидела. Панси, прикрывая дыру в спине от ножа, нанесённого Грейнджер, обретает ядовитые колючки. Произошедшее душит. Вот-вот, и нахлынут слёзы. Паркинсон не отвечает Гермионе, когда та зовёт её после урока. Панси уходит.

***

Морозец щиплет щёки. Паркинсон согревает свои руки горячим воздухом изо рта. Борется с диким желанием покурить; стоит, ноится Драко. И простить не может себя за то, что погрузилась в розовую мечту о взаимности. Идиотка. — Она просто пересела, а ты уже посчитала её решение предательством? Не думаешь, что это очень глупо и по-детски, Паркинсон? — Ничего ты не понимаешь, — Панси закатывает глаза, сужает брови, раздумывая. Малфой ухмыляется, и той как никогда хочется ему вломить. — Важно не то, что Грейнджер отсела, а то, что нарушила обещание. Это серьёзно. Малфой докуривает, выбрасывая окурок. Снег падает с неба крупными хлопьями; снежинки оказываются на тёмных волосах. Всё тело чешется от желания покурить, но ей нельзя. Паркинсон же бросила. Слизеринка бесится, вспоминая, как Грейнджер хохотала рядом с Уизли, как помогала ей с зельем, как волосы её чёртовы поправляла. Драко замечает гневные эмоции и спрашивает: — Отпустило? Паркинсон злобно ухмыляется. — Грейнджер — сука. Малфой явно не одобряет слов подруги, но сохраняет молчание, не решаясь выразить своё мнение. Сейчас Панси лучше не трогать.

***

Перед каждым уроком Трансфигурации в голове у Панси показывается та сцена, где Грейнджер её бросила; это воспоминание сохранилось, осталось лежать на задворках, чтобы при случае она могла им воспользоваться. Всё ещё до жути неприятно. Но Паркинсон наступает на те же грабли: пялится, как щенок жалкий, надеется, что Грейнджер с ней хотя бы поздоровается, слушает её голос вполуха. Гермиона представляет какой-то доклад, а всем вокруг по боку — каждый занимается своими делами. И когда профессор Макгонагалл узнаёт, есть ли у кого-нибудь вопросы, в ответ ей поступает единогласное молчание. Паркинсон, пообещав самой себе, что глаза выколит, всё же перестаёт обращать внимание на Грейнджер. Изучает конспекты, зевает. Надеясь, чтобы та почувствовала, как было ей. Но Гермионе плевать. И это заметно.

***

Она останавливает Панси в коридоре, хватая за руку. Смотрит непонятно, Паркинсон не удаётся прочесть её эмоции. Слизеринка равнодушно испускает воздух, а затем фыркает, словно бы к ней мошка какая-то прицепилась. — Почему ты перестала сидеть со мной на Трансфигурации? Панси ухмыляется краем губ, смотрит с прищуром и выдаёт: — Пошевели мозгами, грязнокровка. Ты ж умница. Паркинсон стоит ещё немного, следя за реакцией — замечает в карих глазах разочарование и обиду, по лицу пробегает замешательство; Грейнджер открывает рот, чтобы отстоять себя, но Панси разворачивается на каблуках и уходит. Не дожидаясь ответа. Теперь её точно отпустило. Не она первой порушила всё то, что было.

***

— Дурная твоя голова! — ворчит Астория, перетасовывая карты таро в руках. — Считай, поругались не из-за чего. Панси отмахивается. Суёт в стаканчик с йогуртом ложку и с аппетитом поглощает его. — Знаю, Малфой уже промыл мне мозги своими нравоучениями, — она закатывает глаза. — Сама оттолкнула Грейнджер, а теперь просишь расклад на её чувства к тебе… Зачем, если и так всё ясно, Панси, — тяжело вздыхая, Гринграсс всё же соглашается, от чего Панси лыбится, как маленькая. Подруга вытаскивает несколько карт, составляя из них определённую схему, а затем говорит: — За тобой стоит кармический долг, — Гринграсс деловито кивает головой, убирая локон волос за ухо. — Не можешь, точнее, даже не хочешь постараться открыться перед Грейнджер. Тут проблема явно в тебе, а не в ней. В итоге они заканчивают минут через тридцать; Гринграсс расписывает её личность по отдельным томикам с определённой прикреплённой закладочкой, а про Гермиону — ни слова. Панси раздражается. — Стой, — устало произносит девушка. — Я поняла, поняла. Придётся извиниться. Она встаёт с места, выбрасывает стаканчик из-под йогурта и предлагает Астории выйти на свежий воздух. Голова нестерпимо раскалывается, Панси очень душно, а перед глазами звёздочки мельтешат. Не хватало ещё разболеться как раз под Рождество. Уже на улице Паркинсон всё же раскуривает одну сигаретку на двоих вместе с Асторией. Не сдерживается. Ей становится тошно от самой себя. А Гринграсс рядом стоит, обнимает её плечо, шепчет тихо-тихо: — Извинись перед ней не потому, что так надо, а потому, что сама чувствуешь вину. И действуй мягко, Панси. Впервые Панси соглашается с ней, ощущая непонятное гложащее чувство. Должно быть, это и есть вина. Она кивает головой, осматривает раскрасневшиеся щёки подруги и предлагает вернуться.

***

Панси не хочет признаваться в своей симпатии. Она понимает, что это бессмысленно. Если бы чувства были взаимными, то они бы уже давно проявились. Тогда бы Грейнджер улыбалась при виде неё. А так… У Паркинсон не осталось шансов. Конечно, ещё и потому, что девушка слишком грубо оскорбила Грейнджер. Проходит неделя, и Паркинсон получает результаты по Трансфигурации — оценки Блестяще никогда у неё не было. И это благодаря гриффиндорке. Несмотря на свои тараканы в голове, Панси хочется выглядеть в глазах Гермионы человеком, а не последней неблагодарной тварью. Как раз, когда она думает о ней, гриффиндорка безэмоционально входит в кабинет и — о, ужас, — садится за самую дальную парту. Все в шоке шепчутся вокруг. К ожившей вине присоединяется совесть, и теперь эти два чувства разрывают её душу. Она бросает последний проницательный взгляд на Гермиону, замечая её поникший вид. Ей с трудом верится, что одно слово могло возыметь такой эффект. Хотя бы из уважения к Грейнджер стоит извиниться и опустить эту дурацкую ситуацию. Паркинсон и правда повела себя, как ребёнок. Решила задеть сильнее, чем задели её. А сердце тем временем болезненно сжимается; Паркинсон хочется прямо сейчас подорваться и высказаться, обнять её, чтобы та никогда не плакала и не расстраивалась.

***

Панси делает пару глубоких вздохов и целенаправленно идёт к Грейнджер. Если она задержится ещё на секунду, то струсит и сбежит. — Прости меня, — Паркинсон хватает её за руку, заглядывает в глаза, проверяет, мерзко ли Грейнджер от её касания или нет. — Я… была не в духе, когда сказала… то, что не нужно. Та голову приподнимает, смотрит свысока, едва ли не хмыкает, но затем её настроение меняется — губы подрагивают, а в глазах застывают слёзы. Она кивает, так ничего и не ответив. А Паркинсон очень нужен любой её ответ. Поэтому она продолжает ещё тише: — И спасибо за то, что готовила меня к Трансфигурации. Я получила наивысшую оценку. Паркинсон строит самую умилительную моську только ради того, чтобы Грейнджер простила её. И она прощает. Облизывает пересохшие губы, чуть хриплым голосом говорит: — Скрепим примирение… обьятием? На минуту Паркинсон даже соображать перестаёт, не веря. Внутри всё больше и больше нарастает огромный ураган. Девушка улыбается и делает неуверенный шаг вперёд; Грейнджер обвивает её шею руками, так что Панси приходится положить свои руки на её талию и сжать. Быстренько, чтобы та и не заметила, Паркинсон прижимается носом к хлопковой бежевой рубашке Грейнджер, чувствуя запах трав. Этот запах её приковывает. Паркинсон ещё сильнее сжимает талию, приближает девушку к себе, тело к телу. Оторваться не может. И только мягкое прикосновение нежных рук к макушке головы заставляет её отпрянуть. Она оглядывает Гермиону, её пунцовые щёки, как та поправляет кашемировую юбку и мило-мило смущается, убирая локон волос за ухо. Сейчас Грейнджер словно бы расцветает. Панси не может оторвать от неё взгляда. И признание за признанием так и сыпятся из её уст: — Ты… такая красивая. Умная… Я восхищаюсь тобой. Щёки теперь краснеют ещё больше, и Грейнджер приходится остудить их ладонями — однако, они всегда тёплые и нежные. В отличии от Паркинсон. Ей срывает крышу. Она подходит для того, чтобы обвить жаркое лицо своими вечно холодными руками. И смотрит. Впитывает. Запоминает. — Они прохладные. — Это из-за крови. Циркуляция, все дела… Они переговариваются шёпотом, стоя в закутке коридора, освещающимся жёлтым светом свечей. Паркинсон мутит. Ей кажется, что ещё немного, и она рухнет в обморок. А глаза у Грейнджер светятся счастьем. Зрачки расширены настолько, что Панси может увидеть своё отражение даже в таком освещении. Она будто бы по кайфом; смотрит и глупо улыбается. Паркинсон позволяет себе слегка двинуть пальцами, поглаживая кожу. Наконец Панси чувствует лёгкость. Ведь: Человек сам выбирает страдать ему или нет.

***

Теперь Паркинсон не нужны расклады таро, чтобы увидеть то, что долгое время скрывалось от неё за равнодушием. Иногда она думает, что они слишком похожи друг на друга с Грейнджер. Такие упрямые, недовольные, не умеющие открываться и доверять. Но у Панси целых полгода, чтобы научиться этому.

***

Всё ещё стоя телом к телу, Панси переживает — вдруг, Грейнджер услышит, как её сердце сходит с ума? Она отстраняется, бросает в последний раз взгляд на губы, которые та искусала едва ли не до крови от волнения. Голову Паркинсон дурманят мысли — самые опасные, страшные, ужасающие. Девушка жмурится, сжимает кулаки и, кажется, приходит в себя. Ноготки впиваются в кожу, оставляя узоры. Грудь вздымается. — Панси, — слышит Паркинсон, и ей хочется разреветься прямо здесь, ведь это был самый трогательный в её жизни тон голоса. — Ты тоже… ты тоже прости меня за то, что я себя так некрасиво повела. Это было из-за… — девушка не договаривает, хмурится, опускает взгляд вниз. — Это уже неважно. Она могла бы просто кивнуть, простить Грейнджер, забыть об этой ситуации, разойтись на хорошей ноте, не задавая лишних вопросов. Но она в первую очередь Панси Паркинсон и ей нужна правда, поэтому спрашивает: — Нет, важно. Расскажи, почему. Паркинсон фантазировала, разыгрывала эту ситуацию миллион раз в больном рассудке, и каждый раз всё заканчивалось словами: «Мне нравится Уизли». И потому слёзы не подкатывают только из-за того, что она готова к любому решению Грейнджер. Каким бы оно ни было, Панси всё равно будет рядом. — Тогда ты скажи, зачем остужаешь мои щёки, накрываешь меня пледом, когда мы сидим допоздна в библиотеке, сидишь со мной на уроках, рассказываешь о том, какие сегодня красивые облака на небе. Защищаешь меня перед слизеринцами, рисуешь нас на записках и постоянно… — она делает паузу, пронзая Панси глазами. — Постоянно находишься рядом. Смотришь, не отрываясь. Так и почему ты это делаешь? Настаёт очередь Панси краснеть. Она переминается с ноги на ногу, накручивает локон волос на палец, аж до покраснения, и глядит в пол, собираясь с мыслями. Её раскусили. Она должна была это понять. И никогда не продумывала ответа для этого. Холод, поднявшийся с подземелий, касается её лодыжек, и меж лопаток проходится дрожь. Она не может сказать вслух. Ей страшно. Что, если она откроется, все её искренние чувства исчезнут? — Потому что мы подруги, — она поднимает голову, немного виновато глядя на Грейнджер. Она не в силах признаться. Хотя бы потому, что волнение у горла, а дышать становится труднее. Ответ Паркинсон очень злит Грейнджер. Гриффиндорка хмурит брови, поджимает губы, а затем, сама, видно, не ожидая, говорит: — Поцелуй меня. — Что?.. — Целуй! Панси ошарашенно раскрывает глаза. Куча вопросов возникают в голове, но она делает так, как просит её Гермиона. Шлёт далеко идеи о том, что та играется или, что ещё хуже, мстит или издевается. Грейнджер не такая. Она слишком прямолинейна и честна, и лживость — это последнее, как её можно описать.

***

Жарко выдыхая в раскрытый рот, Панси едва касается её губ своими — ожидает, пока у той исчезнет терпение. Медленно девушка выцеловывает то верхнюю губу, то нижнюю, меняя расположение головы, сжимает ладонью эту её злосчастную рубашку и прижимает к себе Гермиону. А внутри — шквал из эмоций. Её руки дрожат, как и всё тело, глаза приятно затуманены, а в ушах шумит так, что она не сразу слышит тихий протяжный полустон. Паркинсон толкает Гермиону к стене, замечая, как у той подкашиваются ноги. Руки гриффиндорки нежно перебирают её волосы, от чего Панси готова мурлыкать, настолько это прелестно. Дыхания не хватает, и она всё же выпускает Грейнджер, утыкается лбом в её плечо, боясь взглянуть в глаза. — Теперь ты знаешь ответ. Я побоялась тогда, что ещё одного урока будет мало, и я позову тебя куда-то ещё. Да и Джинни, — девушка смутилась, пряча взгляд. На этот раз Панси смотрит прямо на неё, заинтересовавшись. — Джинни сказала, что тебя стоит вызвать на ревность. Не нужно было мне её слушать, прости… Паркинсон улыбается. — Да нет, её нужно поблагодарить. Они смотрят друг на друга, замечая малиновый окрас щёк, и глупо-глупо улыбаются. Прямо как дети.

***

Когда-нибудь Паркинсон покажет Гермионе тот разорванный текст. Если, конечно, сможет его собрать. Лучше написать заново. И сразу несколько на годы вперёд. И берёт перо, окуная его в чернильницу.

***